Савиньи. О призвании нашего времени к законод-ву и юриспр-ции

Само собой понятно, что в труде такого плана и объема понятия правоотношений должны иметь особую важность; в Прусском земском праве из-за множества практических правил они больше отходят на задний план, а их ошибочная трактовка менее вредна. И как раз с этой стороны можно многое возразить против австрийского Свода законов. Ибо понятия прав в нем либо чересчур общие и неопределенные, либо сверх меры базируются на чистой букве римского права или на непонимании новейших комментаторов такового, что было бы невозможно при более глубоком знании источников. В обоих видах ошибок Свод законов не только уравнялся с земским правом (которые, как уже было отмечено, наносят ему меньше вреда), но и опередил его, как это будет показано на нескольких примерах. Но мы говорим здесь о конструкции самих понятий, а не об определениях, которым как чистым признакам этих конструкций следует приписать лишь условное и подчиненное значение и которые только в таком отношении, а не сами по себе будут предметами последующей оценки. Во-первых, выше при рассмотрении Кодекса уже говорилось о том, насколько важными и решающими в римском праве являются в высшей степени определенные понятия вещных прав и обязательств. То же самое справедливо и в отношении понятия Status. Здесь же за основу взято различие между личными и вещными правами (§ 14, 15), которое, однако, не продумано четко ни с римской, ни какой другой позиции. Земское право (I, 2, § 122–130) в этом точнее. Понятие вещи (§ 285, ср. § 303) принимается настолько общим, что едва ли что нельзя будет назвать вещью; искусство, науки, навыки, понятия являются в целом вещами в этом общем смысле. И непосредственно на этом понятии вещи основываются два самых важных понятия права: владение (§ 309) и собственность (§ 353, 354). Понятно, однако, что именно вследствие этого оба эти понятия становятся аморфными и неприменимыми; так, например, согласно § 309 нам следовало бы приписать ученому юридическое владение его наукой, ибо она находится в его власти, и у него есть воля ее сохранить. Поэтому в трактовку этих учений незаметно закладывается более узкое, но нигде не определенное понятие вещи, но и этого молчаливо вводимого понятия недостаточно, потому что согласно нему, например, все же должно было бы существовать владение долговым обязательством и собственность на долговое обязательство (obligatio), что, правда, можно сказать в переносном смысле, но к чему вовсе не подходит вся теория владения и собственности. Земское право (I, 2, § 3) выходит из положения благодаря более узко сформулированному понятию вещи, к которому затем относятся правоотношения. Еще один общий недостаток того неприменимого понятия вещи проявляется уже при делении вещных прав на вещные и личные (§ 307); к вещным причисляют пять известных видов: владение, собственность, залог, сервитут и право наследования (§ 308), уже самой подборки которых достаточно для того, чтобы сделать совершенно невозможным любое определение родового понятия. Объекты приобретения права собственности по давности владения названы в таких общих словах (§ 1455), что многие права, например требования, следовало бы отнести к ним, в отношении которых применение такого вида приобретения было бы неестественным и ненужным – применение, которое, возможно, не подразумевалось вовсе. Земское право (I, 9) предотвращает такие сомнения благодаря тому, что в нем все это учение рассматривается в приобретении собственности. В личных сервитутах право пользования отличают от пользовладения благодаря тому, что первое должно быть ограничено чистой потребностью правомочного лица, а второе – нет (§ 504, 509). Практический смысл этого таковой, что договоры и завещания, если в них говорится о праве пользования, должны истолковываться как о праве пользовладения, ограниченном потребностью. Однако такая интерпретация не является естественной, так как именно это не принято называть словом «пользование». Как возникло это понятие, не может вызывать сомнений: это usus в противоположность ususfructus, однако не usus самих римских юристов, а тот, который ошибочно предполагался в наших курсах лекций до последнего времени. Римляне понимают под usus пользование безо всякого пользования плодами, например, в случае с лошадью – поездки на ней, но не жеребят и плату за аренду. Только когда по ошибке давали usus на вещь, которой нельзя было пользоваться в таком чистом виде полностью или частично, тогда они интерпретировали этот usus как полный или частичный ususfructus, вынужденно полагая, что в данном случае плохо выражена мысль, что следовало исправить дополнительной интерпретацией. Своеобразное существование этого usus основывается на римском словоупотреблении, а так как у нас нет соответствующего слова, то земское право идет по верному пути, полностью игнорируя usus, отмечая сначала в отношении пользовладения, что при желании может быть дано ограниченное право пользовладения (I, 21, § 227), а затем рассматривает такие случаи, которые являются для нас обычными. Отличие опекуна от попечителя (§ 188) на первый взгляд хотелось бы видеть в том, что первый относился бы к малолетним, а второй – ко всем прочим, нуждающимся в помощи. И хотя эта терминология была бы новой и свойственной Своду законов, зато безупречной. Но дело обстоит не так, ибо даже малолетние часто получают попечителя, а не опекуна (§ 270–272). Бесспорно, это сохранили из римского права, в котором часто попечителя давали опекаемому лицу, только здесь вместо опекаемого лица по праву выступили все малолетние. В римском праве, однако, существовало особое основание для четкого различения между опекой и попечительством. Ибо опекуном в нем является то лицо, благодаря auctoritas которого может быть дополнен обычно недееспособный опекаемый, в то время как любой попечитель является лишь общим управляющим чужими правами. Таким образом, своеобразное и важное римского опекуна заключается в том, что с его помощью для опекаемого становятся возможными манципации, стипуляции, виндикации и т.д., т.е. действия, которые вообще не могут быть совершены через свободных представителей, следовательно, и через попечителей. Таким образом, ключ к пониманию всей опеки, поскольку она была чем-то своеобразным, отличающимся от попечительства, заключался в следующем правиле: per extraneam personam nihil adquiri (neque alienari) potest [«чужим человеком ничто не может быть приобретено (или отчуждено)»] . Это правило, правда, впоследствии было ограничено гражданскими действиями , но в них оно сохранялось еще и в эпоху Юстиниана, как это доказывают приведенные фрагменты из его сборников права. У нас же в нашем практическом праве больше нет и следа от этого, следовательно, нет оснований сохранять римское разграничение между опекуном и попечителем, которые утратили у нас свое значение. Итак, в Своде законов сразу же в первом введении опекуна (§ 188) пытаются исключить в тех случаях, в которых опекун несовершеннолетнего называется просто попечителем; это достигается посредством положения: «Опекун обязан заботиться главным образом о несовершеннолетнем лице, одновременно управляя его имуществом». Таким образом, в этом преимущественном отношении к лицу (хотя по § 282 такое же отношение может иметь место и у попечителей) и заключается отличительное опекуна. Это же явно является римским правилом: personae, non rei vel causae (tutor) datur [«человеку, но не вещи или делу (опекун) дается»] , которое в наших новейших курсах лекций модифицировано так же, как оно модифицировано в Своде законов, так как нельзя было скрыть того, что опекун все же имеет дело и с имуществом . Поэтому совершенно последовательно на опекуна переносят право и обязанность воспитания «подобные отцовским» (§ 216), при этом он только в важных и сомнительных случаях должен получить согласие суда. Однако смысл того римского правила совсем иной: persona, о которой там говорится, – это юридическое лицо опекаемого, его способность к формальным действиям. Распространить эту способность на все действия (пытаются сказать в том фрагменте) есть основное призвание опекуна, поэтому его компетенция должна быть распространена на все части имущества и не может быть ограничена отдельными правоотношениями опекаемого. Вот поэтому римский опекун вообще не обязан заниматься воспитанием опекаемого, ибо этим свободно распоряжается претор в зависимости от обстоятельств, хотя при этом его выбор может случайно пасть на опекуна, как и на любое другое лицо . Против этого могут возразить, что именно это положение римского права пытались изменить из лучших побуждений. Хорошо, но остальной контекст представляет не меньше трудностей. Ведь Свод законов взял из римского права и допустил в отношении tutela legitima строгое правило близкого родства (§ 198), и эта общая власть будущего наследника по закону над несовершеннолетним лицом вызывает большие опасения. Необязательно брать крайний случай, когда опекун убьет опекаемого, чтобы унаследовать его часть; также и во многих других неназванных случаях интерес опекаемого будет сильно отличаться от интереса своего будущего наследника. От этого не защищают ни законные основания неспособности к опекунству (§ 191, 193), которые всегда можно будет доказать очень редко, ни согласие суда, которое следует получать только в сомнительных случаях (§ 216), ни, наконец, заявление, которое может быть сделано после действительного злоупотребления властью (§ 217). В этом случае органическая связь разных положений права оказывается весьма странной. Римское право делает свое tutela legitima безопасным благодаря тому, что оно отделяет от него воспитание; основным призванием опекуна является придание законной силы действиям своего подопечного, и ни от кого другого, как от будущего наследника, менее всего грозит опасность того, что он даст свое согласие на легкомысленные отчуждения или обещания. Согласно Прусскому земскому праву (так же как и по римскому праву) непосредственно суд назначает воспитателя, не будучи при этом привязанным к опекуну (II, 18, § 320); кроме того, право на tutela legitima не имеют определенные родственники (II, 18, § 194), что, несомненно, отвечает нашему современному взгляду на опеку. Да и в определении понятия опеки земское право лучше подходит к делу: в нем опекуном называется тот, кто обязан улаживать все дела, а попечителем – только определенные (II, 18, § 3, 4.). При этом совершенно правильно отошли от римской терминологии, но благодаря этому достигли внутренней связи. Так, например, и у сумасшедшего лица есть опекун (II, 18, § 12), а по Своду законов Австрии – только попечитель (§ 270). В этом он следует за римским правом; однако основание римского права – строгое различение между защитой опекаемого и защитой сумасшедшего – заключалось в том, что для опекаемого, а не для сумасшедшего была возможна auctoritas, но это основание больше не существует. То, что вещи подобного рода незначительны и несущественны, никогда не будет утверждать тот, кто внимательно следил за большим влиянием этой связи и названием понятий на сами положения права.
До сих пор речь шла о конструкции понятий в Своде законов Австрии и лишь мимоходом о практических положениях, если эти конструкции оказывали непосредственное влияние на них. Теперь же поговорим отдельно о практических положениях. Уже было сказано, что полнота материала, которой пытались добиться в Прусском земском праве, здесь вовсе не входила в задачу; вследствие этого большинство отдельных судебных дел, как и в случае Кодекса, будет невозможно разрешить непосредственно по самому Своду законов, а то, что находится вне него и на самом деле будет определяющим, заслуживает и здесь самого пристального внимания. Сам Свод законов (§ 7) предписывает два источника такого дополнения: решение аналогичных случаев, действительно содержащихся в Своде законов, а там, где его недостаточно, естественное право. Однако первый источник будет оказывать незначительную помощь, ибо, как уже было сказано, богатства материалов в Своде законов не добивались, а о формальной недостаточности такового мы говорили только что. Второй же источник (естественное право) признан весьма опасным для правосудия даже теми уважаемыми мужами, которые способствовали возникновению Свода законов . Таким образом, и в этом случае, как и в случае с Кодексом, результат будет совершенно другим, чем тот результат, на который, кажется, рассчитывает Свод законов, потому что научная теория неизбежно и незаметно будет утверждать свое влияние на правосудие, которого Свод законов должен был ее лишить. Следовательно, является ли действительно распространенная теория хорошей или плохой, от этого в самом деле будет зависеть многое, а состояние учебных заведений (о которых речь пойдет в следующем разделе) будет решающим для правосудия еще и в другом отношении, нежели просто в отношении знания самого Свода законов.
Если это суждение о трех новых сводах законов обосновано, то тогда в нем заключается подтверждение моего мнения, что у данного времени нет призвания к созданию свода законов, и, несомненно, весьма сильное подтверждение. Нам всем достаточно часто повторяли, что французы благодаря своей ловкости и легкомысленности могут достичь в практической жизни чего угодно; мы знаем, сколько времени напролет заслуженные и благоразумные мужи с серьезным рвением работали над германскими сводами законов. И если вследствие столь разных стараний цель все же не была достигнута, то тогда, видимо, в юридическом образовании целой эпохи должны иметься препятствия, которые невозможно преодолеть. И это убеждение является решающим, ибо несомненно, что ревностные сторонники сводов законов усматривают залог успешного результата только в своем живом стремлении к этому предмету, чего, однако, недостаточно, как показывает приведенный опыт. Следовательно, необходимо было бы еще сравнить современное развитие юриспруденции с тем развитием, при котором возникли существующие своды законов; при непредвзятой проверке мы вынуждены признать, что они различны, пожалуй, по степени, но не по роду.
Впрочем, все эти напоминания касаются не отдельных недостатков, путем исправления которых можно было бы легко обеспечить Целому действительно превосходное существование – они касаются скорее характера самого Целого, а все частное, что было выделено, должно было служить только для наглядной демонстрации этого общего характера и обоснования суждения о нем. Другого мнения придерживается один из новейших авторов , который полагает, что те небольшие места, которые обезображивают Кодекс, можно было бы легко удалить, после чего он стал бы благодеянием, достойным благодарности. Только эта чуждая мудрость уже не нужна нам, ибо, говорит он, «недавно мы получили Гражданский кодекс в Австрии, который можно по крайней мере сравнить с французским, а для нас обладает тем преимуществом, что может быть применимым во всей Германии безо всякой дальнейшей подготовки». Его совет сводится к немедленному принятию этого Свода законов с последующим предоставлением правительствам права передачи в законодательную комиссию своих предложений об изменении отдельных положений. Мне кажется, что это мнение можно опровергнуть само по себе и безо всякой проверки внутренней ценности сводов законов. Ведь если бы верно было то, что Кодекс превосходен и с небольшими модификациями есть благодеяние, что сильно отличающийся Свод законов Австрии также превосходен, даже еще лучше и полностью применим, то тогда сводам законов следовало бы, пожалуй, приписать шаблонное превосходство, и их нельзя было считать чем-либо великим и крайне желательным.

VIII.
Что нам следует делать, если нет Сводов законов?

При исследовании того, что должно произойти, мы должны прежде всего отделить страны, в которых доныне силу имело общее право и право страны (возможно, только прерванное непродолжительным господством Кодекса), от тех стран, которые уже живут с отечественными сводами законов.
В странах общего права, как и везде, похвальное состояние гражданского права будет зависеть от трех элементов: во-первых, от достаточного источника права; во-вторых, от надежного персонала; в-третьих, от целесообразной формы процесса. Я последовательно обращусь к этим трем элементам, чтобы проверить по ним достаточность моего плана.
Во-первых, что касается источника права, которым должен был бы стать новый свод законов, подлежащий введению, то, по моему убеждению, вместо Кодекса следовало бы ввести заново или сохранить там, где Кодекс не имел силы, то же сочетание общего права с правом страны, которое ранее было господствующим во всей Германии; этот источник права я считаю достаточным, даже превосходным, поскольку юриспруденция займется тем, что является ее обязанностью и что может быть осуществлено только благодаря ней.
Ведь если мы взглянем на наше состояние, каковым оно является на самом деле, то увидим себя среди огромной массы юридических понятий и взглядов, которая передавалась и накапливалась из поколения в поколение . Теперь же дело обстоит так, что мы не владеем и не управляем этим материалом, зато он руководит нами и ведет нас не туда, куда мы хотим. На этом основываются все жалобы на наше состояние права, справедливость которых я не отрицаю, и отсюда возникли все призывы к сводам законов. Этот материал окружает нас и руководит нами во всех отношениях, мы часто даже не знаем об этом; после сказанного можно было бы подумать о его уничтожении, попытавшись перерезать все исторические связи и начать совершенно новую жизнь, но и такое предприятие основывалось бы на самообмане. Ибо невозможно уничтожить взгляды и образование ныне живущих правоведов, невозможно изменить характер существующих правоотношений, и на такой двойной невозможности основывается неразрывная органическая связь поколений и эпох, между которыми можно допустить только развитие, но не абсолютный конец или абсолютное начало. В частности, изменив отдельные, даже многие положения права, мы не сделаем ничего для этой цели; ведь, как уже отмечалось выше, направление мыслей, вопросы и задачи будут и тогда определяться предшествующим состоянием, а господство прошлого над настоящим сможет проявляться даже там, где настоящее намеренно противопоставляет себя прошлому. Таким образом, этого решающего влияния имеющегося материала нельзя избежать никоим образом; но оно будет для нас губительным, пока мы неосознанно будем служить ему, благодатным, если мы противопоставим ему живую созидательную силу, подчиним его себе благодаря историческому исследованию и таким путем овладеем всем богатством предшествующих поколений. Следовательно, у нас есть только один выбор: либо мы желаем, согласно высказыванию Бако, sermocinari tamquam e vinculia [«беседовать словно в оковах»], либо обстоятельная юриспруденция должна научить нас свободно использовать этот исторический материал как наш инструмент – третьего не дано. При таком выборе могла бы выиграть сама научность как более благородная часть; но к этому добавляются особые основания, вытекающие из нашего положения, в первую очередь общее научное направление, которое свойственно немцам и благодаря которому они призваны превзойти другие нации во многих вещах, а также кое-что из нашей политической обстановки. Поэтому для опровержения нельзя будет привести ни опыт других наций или эпох, ни состояние гражданского права в Англии, ни его состояние у наших предков. Что касается наших предков, то Мёзер (Möser) в превосходном сочинении развил мысль о разнице между тем, что он называет произволом, и тем, что он называет мудростью : при последней могли существовать свобода и справедливость, пока решения принимали равные сотоварищи-судьи, мы вовсе не можем обойтись без мудрости. В этом отношении даже цепляние за посредственные авторитеты (насколько бы плохо это ни было в другом отношении) как суррогат мудрости заслуживает уважения и может служить средством защиты от губительного смешения произвола с мудростью.
Лишь тогда, когда мы обретем более полные знания благодаря более серьезному изучению, главным же образом отточим наше историческое и политическое понимание, станет возможным истинное суждение о переданном нам материале. До тех пор было бы более разумным сомневаться, прежде чем мы примем существующее за вялую привычку, неразумную оторванность от жизни и просто правовую леность ; главным же образом не будем спешить применять хирургический скальпель к нашему состоянию права. Ведь при этом мы легко могли бы затронуть здоровую плоть, нам неизвестную, и тем самым возложить на себя самую серьезную ответственность перед будущим. Историческое понимание представляет собой единственную защиту от любого рода самообмана, который всегда повторяется как в отдельном человеке, так и в целых народах и эпохах, потому что именно то, что нам присуще, мы считаем присущим всему человечеству. Например, когда-то из Институций, опустив некоторые выдающиеся особенности, сделали естественное право, что посчитали непосредственным выражением здравого смысла; сегодня мы не найдем никого, кто бы не сожалел об этом, но мы ежедневно встречаем людей, которые свои юридические понятия и взгляды считают чисто разумными лишь оттого, что не знают их происхождение. Пока мы не осознаем нашу индивидуальную связь с великим Целым всего мира и его историей, мы вынуждены будем видеть наши идеи в искаженном свете всеобщности и изначальности. От этого защищает только историческое понимание, применение которого в отношении нас самих есть самая трудная задача.
Необходимость такого исторического исследования материала, который захватил нас непроизвольно, можно было бы признать нашим положением, посчитав его одновременно злом, использующим те силы, которые могли бы быть направлены на более полезные цели. Такое мнение было бы достойным сожаления, так как оно пробуждало бы чувство неизбежного зла, но мы можем успокоить себя тем, что оно неверно. Саму по себе эту необходимость, скорее, следует считать большим благом. Ведь в истории всех выдающихся народов мы встречаем переход от ограниченной, но свежей и полной жизни индивидуальности к неопределенной всеобщности. Таким же путем идет и гражданское право, и даже в нем в конце концов может быть утрачено осознание народного своеобразия; так происходит, когда старые народы задумываются над тем, сколько же особенностей их права уже притупилось и легко впадают в только что представленное заблуждение, считая все свое еще сохранившееся право jus quod naturalis ratio apud omnes homines constituit [«правом, которое здравый смысл у всех людей устанавливает»]. Очевидно, что вместе с этим утрачивается то своеобразное преимущество, которым право обладало в прежние времена. Вернуться к этому прошлому состоянию было бы бесполезным и глупым советом, но совсем иное дело – сохранение собственной ценности такового в новом восприятии, благодаря чему мы защитились бы от однобокости современности, и это возможно и полезно. И если История в период отрочества народов является благородной учительницей, то в эпохи, как наша, ей присуща еще другая и священная обязанность. Ибо только благодаря ней может сохраниться живая связь с изначальными состояниями народов, а утрата такой связи лишает любой народ лучшей части его духовной жизни.
Таким образом, согласно этому мнению, строгий исторический метод юриспруденции является тем, благодаря чему общее право и права стран должны стать безупречными и действительно применимыми источниками права. Характер этого метода не заключается в исключительном восхвалении римского права, как говорили (непостижимо) некоторые новые противники; и не в том, что он требует обязательного сохранения какого-либо имеющегося материала, напротив, он хочет предохранить именно от этого, как это обнаружилось выше при оценке Австрийского свода законов. Метод нацелен скорее на отслеживание любого имеющегося материала до его истоков с целью обнаружения его органического принципа, благодаря чему то, что еще живо, само по себе должно отделиться от того, что уже отмерло и относится к одной лишь истории. Сам же материал юриспруденции, который необходимо рассмотреть подобным образом, представлен в общем праве тремя видами, которые дают три основные части нашей юриспруденции: римское право, германское право и новые модификации обоих прав. Римское право, как уже отмечалось выше, кроме своей исторической важности обладает еще тем преимуществом, что благодаря своему высокому развитию оно может служить примером и образцом нашим научным работам. Это преимущество отсутствует у германского права, однако у него есть иное, которое не уступает названному. Ведь оно связано с нами непосредственно и через народ, а то, что большинство первоначальных форм действительно исчезло, не должно вводить нас в заблуждение. Ибо национальная основа этих форм, направление, из которого они возникли, переживают сами формы, и нельзя заранее предугадать, сколько из древнегерманских институтов можно будет возродить как в основном законе, так и в гражданском праве. Разумеется, не по букве, а по духу, но исконный дух можно узнать только по древней букве. Наконец, нельзя пренебрегать модификацией обоих изначальных прав. Ибо на том долгом пути, который эти изначальные права вынуждены были пройти до нас, многое, естественно, развилось и приняло совершенно иную форму отчасти согласно действительно народными потребностями, отчасти в литературе под руками юристов. Это последнее является в данном случае преобладающим, а основой этого является история нашей юриспруденции начиная со Средневековья. Эта третья часть нашей юриспруденции должна стремиться главным образом к постепенному очищению нынешнего состояния права от всего того, что возникло вследствие простого незнания и глупости скверных времен для литературы без какой-либо действительно практической необходимости. Я не намереваюсь подробно излагать здесь методику такой исторической обработки всех частей нашего права, однако в отношении римского права необходимо добавить кое-что еще, ибо в последнее время возник вопрос именно о его обработке. То, что я считаю единственно возможной точкой зрения на такое изучение, должно быть ясно из приведенного выше представления римского права: это право Пандект, исходя из которого следует установить переходы к новейшим модификациям вплоть до Юстиниана. Никто не сочтет это мнение произвольным, кто примет во внимание тот факт, что они имелись уже у Юстиниана, и что хотя бы по названию они в течение столетий являлись основой главного предмета в университетах и подробных научных трудов о римском праве. Легко сказать, как нужно изучать древних юристов, хотя это трудно наглядно показать без настоящего образца: они должны не просто представить школу, но и ожить для нас; нам необходимо вчитаться и вдуматься в них как в других авторов, читаемых с пониманием, нам необходимо научиться у них их методу и таким путем прийти к тому, чтобы изобретать подобно им и с их точки зрения и в определенном смысле продолжить их прерванную работу. То, что это возможно, относится к моим самым стойким убеждениям. Разумеется, первым условием этого является обстоятельная история права и, что следует из этого, полное приучение к немедленному рассмотрению каждого понятия и каждого положения с его исторической позиции. Здесь нужно сделать еще многое; однако если принять во внимание, чем была наша история права 25 лет назад, и сколь многое изменилось в нашем понимании и подходе, в основном благодаря Гуго, то мы можем надеяться на самые хорошие результаты. Для того, кто действительно освоится с источниками римского права подобным образом, изучение нашей новейшей юридической литературы начиная со Средневековья и вплоть до нашего времени станет работой, часто даже безрадостной работой, но благодаря этому он сможет расширить свои взгляды и его никоим образом нельзя будет ввести в заблуждение, т.е. он не встретит в этом внутренних трудностей. Тот же, кто не обратится подобным образом к истокам римского права, почти неизбежно будет все сильнее и сильнее впадать в колебания и неуверенность благодаря названной новейшей литературе, разве что ему пришлось бы проигнорировать ее в целом и предоставить дело случаю, ожидая, какой из этих отдельных, новых, возможно, весьма пустых результатов такого литературного развития окажет на него влияние, а в этом, правда, в последнее время было сделано многое. Это обозначенное здесь литературное пополнение относится, между прочим, к постепенному окончанию изучения, а не к его обязательной основе. Основу же необходимо закладывать на лекциях в университетах, и для этого было бы достаточно от полутора до двух лет (которые и до сих пор обычно использовались для этого). А именно: достаточно не для завершения приобретения совершенной учености, чего и без того ни один здравомыслящий человек не будет требовать от университетского курса, однако достаточно для того, чтобы почувствовать себя в источниках «как дома», чтобы уметь читать их самостоятельно, чтобы читать новейших авторов независимо и с собственным суждением и больше не подвергаться опасности с их стороны. Понятно, что против этого не может быть приведен опыт действительного обучения, если в этом обучении даже не делалась попытка непосредственного введения в источники.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.