Савиньи. О призвании нашего времени к законод-ву и юриспр-ции

Следует учесть еще один важный момент, а именно язык. Я спрашиваю каждого, кто умеет достойно и приемлемо выражаться и кто считает язык не обычным инструментом, а художественным средством, обладаем ли мы таким языком, на котором можно было бы написать свод законов. Я совершенно далек от того, чтобы ставить под сомнение саму силу благородного немецкого языка; однако именно то, что он ныне непригоден для этого, является для меня еще одним сигналом, что мы отстали в этой сфере мышления. Как только преуспеет наша наука, то сразу же можно будет увидеть, как наш язык станет полезным благодаря свежей самобытной жизненной силе. Более того, мне кажется, что в этой области мы откатились назад в новейшие времена. Мне не известен ни один немецкий закон XVIII в., который по серьезности и силе выражения можно было бы сравнить с уголовным судебником Карла Пятого.
Я знаю, что могут ответить на все это, даже если согласятся со всеми этими основаниями: сила духа человека бесконечна, а при добросовестном стремлении и сегодня неожиданно может появиться труд, в котором не будет чувствоваться даже следа от всех этих недостатков. Ладно, попытаться может каждый, и в наше время нет недостатка во внимании и нет опасности того, что действительный успех не будет замечен.
До сих пор я исследовал способность нашего времени к созданию общего законодательства, как если бы таковое еще не предпринималось. Теперь же обращусь к сводам законов, которые действительно возникли в новейшее время.

VII.
Три новых свода законов

Полная рецензия на свод законов должна быть еще больше, чем сам свод законов, и именно поэтому она не может быть предпринята в рамках небольшой рукописи. Да и сами эти своды законов интересны нам не своей ценностью в отдельности, а скорее тем, что в них выражена вероятность удачного или неудачного исхода нового предприятия подобного рода. Ибо все они возникли при одинаковом состоянии юридического образования, для которого выше мы отрицали способность к составлению хорошего свода законов, следовательно, с исторической точки зрения они могут служить подтверждением или опровержением нашего утверждения. Сначала я представлю Кодекс Наполеона, потому что только о нем публиковались подробные слушания, которые могут привести нас прямо к нашей цели .
В Кодексе политические элементы законодательства имели большее влияние, чем технические, и поэтому он внес в существующие права больше изменений, чем германские своды законов. Причины и характер этого преимущественного влияния настолько основательно представлены в остроумном сочинении, появившемся недавно , что я могу ограничиться тем, что кратко изложу здесь основные его идеи. Революция вместе со старым государственным устройством уничтожила также и большую часть гражданского права, и то и другое скорее в слепом порыве против всего существующего и в безудержном, бессмысленном ожидании неопределенного будущего, нежели руководствуясь иллюзией определенного состояния, считаемого превосходным. Когда же Бонапарт подчинил все военному деспотизму, он всеми силами держался за ту часть революции, которая ему служила и исключала возврат прежнего устройства, а все остальное, что вызывало отвращение у всех и что было бы против него самого, должно было исчезнуть; однако это было возможно не во всем, потому что влияние прошлых лет на образование, обычаи и убеждения нельзя было вычеркнуть из памяти. Этот полувозврат к прежнему спокойному состоянию был, правда, полезным и придал основное направление своду законов, который возник в это время. Однако этот возврат был усталостью и скукой, а не победой благородных сил и настроений, для которых не нашлось бы даже места при том состоянии общества, которое становилось бедствием для Европы. В дискуссиях Государственного совета нельзя не заметить эту внутреннюю беспочвенность, которая должна вызывать у каждого внимательного читателя впечатление безнадежности. К этому добавлялось непосредственное влияние государственного устройства. Теоретически, когда составлялся Кодекс, оно было республиканским в духе Революции; на деле же все уже клонилось к деспотизму, развившемуся впоследствии. Поэтому даже в самих принципах возникала неопределенность и изменчивость; так, например, сам Бонапарт в Государственном совете в 1803 г. объявил вредными, безнравственными и неразумными те самые семейные фидеикомиссы , которые были введены снова в 1806 г., а в 1807 г. включены в Кодекс. Но более опасным для настроений и убеждений было то, что вследствие такого быстрого изменения снова уничтожили последний предмет веры и почитания и что отныне выражения и формы постоянно противоречили понятиям, вследствие чего у большинства должны были исчезнуть последние остатки истины и нравственного самообладания. Было бы трудно придумать состояние общества, которое было бы для законодательства более вредным, чем это реальное. Да и у самих французов в постоянных восхвалениях нередко проглядывает ощущение этого пагубного состояния и несовершенства работы, основанной на этом . Но для Германии, которую не затронуло проклятие этой Революции, Кодекс, который частично отбросил Францию назад, был скорее шагом вперед в состояние революции, следовательно, еще более вредным и страшным, чем для самой Франции . К счастью, все эти мнения представляют для нас, немцев, только исторический интерес. Наполеон, правда, думал иначе. Для него Кодекс служил еще одними оковами, надеваемыми на народы, а оттого он был бы для нас пагубным и ужасным, даже если бы обладал внутренней ценностью, которая у него отсутствует. Мы спасены от этого позора, и вскоре от всего этого не останется ничего, кроме воспоминаний о том, что некоторые германские юристы, даже без всякого на то призвания, довольно весело играли с этим инструментом и обещали нам благополучие от того, что нас должно было погубить. Ныне Кодекс занял иное положение в отношении Европы, и мы можем оценивать его спокойно и беспристрастно как свод законов Франции.
Рассмотрим теперь техническую часть Кодекса, которую мысленно можно было бы предположить и безо всякой Революции, поскольку в ней содержится существующее право . Это существующее право есть отчасти римское, отчасти французское (coutumes [обычаи]), так что и эта часть Кодекса вводила в каждой отдельной части Франции наполовину новое право, которое нигде не приветствовали ; такой же результат был бы неизбежен и в Германии при аналогичной попытке. Не принимая это во внимание, обратимся теперь к самой работе. Нередко даже в самой Германии восхваляли серьезность и основательность, с которой сделали эту работу . Разумеется, нельзя отрицать того, что четыре редактора справились с основами всего этого (projet de code civil [проект гражданского кодекса]) за несколько месяцев; но все то, что здесь могло бы отсутствовать, должно было бы быть добавлено на обсуждениях Государственного совета, этой гордости французской администрации. Верно, что на этих обсуждениях нередко высказывались хорошие мысли, однако их общий характер очень верно охарактеризовал Тибо как поверхностные и бессвязные разговоры и поиск наугад . Но о самом главном, о непосредственно техническом, от которого зависела истинная ценность, почти ничего не говорилось. Да и могло ли быть иначе! Весьма многочисленной и весьма смешанной коллегии можно было, пожалуй, объяснить такие вопросы, как, например, должен ли отец давать дочери приданое и может ли быть опротестована покупка из-за больших нарушений права; но общую теорию вещного права и обязательств нельзя понять без научной подготовки, да о ней вообще не могло быть и речи в обсуждении, на котором в проекте проверяли только порядок следования отдельных статей, не исследуя содержание и трактовку целых разделов. И так уж получилось, что, например, обсуждение вопроса об опротестовании покупки занимает по меньшей мере в четыре раза больше времени, нежели обсуждение двух первых разделов о договорах . И все же со мной согласится любое компетентное лицо, что первые изолированные вопросы по сравнению со вторыми общими учениями не имеют вообще никакого значения в вопросе о ценности и пригодности свода законов. Таким образом, Государственный совет вообще не участвует в создании Кодексе, поскольку он технический, а Кодекс есть и остается весьма быстро сделанной работой известных редакторов, собственно говоря, юристов. А как обстояло дело с юриспруденцией во Франции, когда эти мужи обучались? Общеизвестно, что в римском праве Потье (Pothier) является путеводной звездой новейших французских юристов и что его труды оказали непосредственное влияние на Кодекс. Я далек от того, чтобы недооценивать Потье, напротив, юриспруденция народа, в которой он был бы одним из многих, была бы в хороших руках. Но юридическая литература, в которой есть только он один и его чествуют и изучают почти как источник, должна все же вызывать сожаление. Далее, если мы рассмотрим эту юридическую ученость, которая есть у нас в неоспоримых фактах, то она действительно является странной. Весьма важными являются уже такие явления как, например, Десквирон (Desquiron) , который рассказывает о римском юристе Юстусе Липсиусе (Justus Lipsius) сразу после Законов двенадцати таблиц и об известном Сикарде (Sicardus) при императоре Феодосии II, издателе Кодекса Феодосия; даже подобная чудовищность позволяет сделать вывод о среднем уровне состояния науки. Мы же обратимся непосредственно к самим издателям свода законов – к Биго-Преаменё (Bigot-Preameneu), Порталису (Portalis) и Мальвилю (Maleville). Образец научных взглядов первого был уже приведен выше. Для Порталиса достаточно будет следующего примера. В art. 6 имеется следующее правило: jus publicum privatorum pactis mutari non potest [«публичное право не может быть изменено договорами частных лиц»]. Ему возразили, что jus publicum означает не то право, которое интересует государство, а любой закон без разницы, любой jus publice stabilitum [«любой закон (право), установленный публичным образом»]. На это Порталис отвечает2: в целом можно допустить оба значения слова, однако спрашивается, что оно означает именно в этом фрагменте из римского права:
«Or, voici comment est conçu le sommaire de la loi 31me au Digeste de pactis: contra tenorem legis privatam utilitatem continentis pacisci licet… Ainsi, le droit public est ce que interesse plus directement la societé qui les particuliers». [«Итак, вот какова концепция краткого изложения 31го закона Дигест о договорах: против силы (содержания) закона, содержащего частную пользу, следует договариваться… Таким образом, публичное право есть то, что более прямо касается общества, чем частных лиц».] Я не хочу говорить о том, что в данном случае jus publicum поняли поверхностно и неправильно, но я спрашиваю: что таилось в этом общем правиле, если римляне задумались над подобным правилом? А если в этом нечто таилось, то как можно было объяснять словоупотребление римлян отрывком из Бартола (ибо он является автором summarium), т.е. считать его массой вместе с римскими юристами? Ведь это же называется tamquam e vinculis sermocinari [«мы беседуем, будто в оковах»]! Мальвиль проявляет себя в своей книге как разумный муж, достойный уважения, но некоторые признаки его юридической учености имеют все же решающее значение, потому что именно он относился к представителям Римского права при редакции Кодекса. Так, например, он дает краткий обзор истории приобретения в силу давности и имущества res mancipi, который является единственным в своем роде : до тех пор пока римляне обладали только небольшой и близко расположенной земельной собственностью, говорит он, для срока давности было достаточно два года, а когда же они стали приобретать землю в провинции, т.е. на большом удалении от Рима, то для этого стали требоваться десять лет (longi temporis praescriptio). Res mancipi называли, говорит он, все италийские земельные участки и все движимое имущество; на движимое имущество право собственности переходило путем простой традиции, а приобретение в силу давности касалось только res mancipi; но для res nec mancipi, т.е. для провинциальных земельных участков, существовала longi temporis praescriptio, для которой правооснование не требовалось; владелец таковых назывался dominus bonitarius. В другом месте он говорит о приобретении в силу давности по Юстиниану: следует делать различие между вором и третьим лицом, которое купило у вора: первому требовалось 30 лет, а в отношении второго применялся L. un C. de usuc. transform., т.е. трехлетний срок давности , как будто у римлян вообще никогда не говорилось о res furtiva. Другой очень странный случай касается одновременно Порталиса и Мальвиля. Ибо при расторжении брака неизменно упоминается римское право, но Порталис и Мальвиль исходят из одной истории римского развода, которая не просто неправильна, но совершенно невозможна; так, например, они оба считают, что брак не мог быть расторгнут односторонне одним из супругов, а только вследствие договоренности между обоими супругами, вследствие чего все право Пандект, да и самого Юстиниана по этому предмету на самом деле становится совершенно бессмысленным; да и сам развод по договоренности, говорят они, был у римлян лишь следствием ошибочного представления, что брак стоит в одном ряду с другими договорами! И здесь это касалось не просто исторического курьеза, а принципов, которые оказывали непосредственное влияние на обсуждение, ведь самое непонятное во всей истории римского развода было включено в Аrt. 230, что вызвало всеобщее отвращение. Такое состояние юридической учености никак нельзя истолковать как высокомерие или закоснелость; при обсуждении вопроса об отмене договора купли одному из государственных советников случайно попадается диссертация Томазия, посвященная L. 2 C. de resc. vend., и довольно трогательно видеть то, с каким удивлением встречают эту рукопись, обсуждают и делают из нее выборки . Мы с аналогичной или еще лучшей ученостью могли бы, разумеется, натворить и в других областях! Но в такой литературной наивности нельзя упрекать национальную принадлежность, потому что, как известно, во Франции в XVI в. жили некоторые люди, у которых еще и сегодня можно поучиться римскому праву. Однако лично я сам слышал от одного профессора права в Париже, что хотя труды Куяция и не должны были бы отсутствовать в полной библиотеке, но ими больше не пользовались бы, потому что все хорошее из них есть у Потье.
Это все было о той почве, на которой вырос Кодекс, а теперь поговорим о самом плоде. Материальная полнота не входила в планы, поэтому дело сводилось к следующим трем частям: выбор предметов, выбор положений по каждому предмету и отношение к тому, что должно было иметь силу in subsidium, когда Кодекса будет недостаточно. Для практически образованного юриста выбор предметов был самой легкой задачей, но именно это сделано здесь настолько неумело, что возникает множество весьма ощутимых пробелов при применении. Определяющим в выборе был не опыт и практическое значение, а традиционный метод обучения, а если мы копнем глубже, то весьма часто можно будет обнаружить, что важные предметы отсутствуют лишь по той причине, что они вообще не встречаются или встречаются лишь мимоходом в Институциях Юстиниана, которые часто незаметно лежат в основе стольких многих новых систем . Однако этот недостаток может быть для нас безразличным, ибо в будущем его можно было бы легко избежать.
Намного более важным и более трудным в этом отношении является выбор положений по действительно рассмотренным предметам, т.е. нахождение правила, по которому в будущем следовало бы управлять массой частного. Здесь все зависело от владения основными принципами, на чем основывается всякая уверенность и эффективность действий юриста и в чем римляне дают нам великий образец этого. Но именно с этой стороны работа французов оказывается весьма достойной сожаления, что будет показано на отдельных примерах.
Основной ошибкой, которая ощутима повсюду, является следующее. Теория имущественного права в целом является римской. Как известно, римское имущественное право основывается на двух основных понятиях: на понятии вещных прав и на понятии обязательств, и каждому известно, чего добиваются римляне благодаря четкости и определенности этих понятий. Здесь же этим основным понятиям не просто нигде не дано определение, к чему я вообще не хотел придираться, они вообще не известны в этой своей универсальности, и вот это незнание придает всему труду еще больше неясности, чем можно было бы ожидать. Однако и этот пункт, насколько бы важным он ни был, тоже относится к общему; учение о недействительности юридических действий в применении к договорам, к actes de l’etat civil [«акты гражданского состояния»]и к браку даст нам больше возможности рассмотреть частное. Для недействительности договоров в римском праве имеется известное различие между ipso jure и per exceptionem, которое развилось в древнем праве до высшей определенности и было действительно в Юстиниановом праве в большей мере, чем это обычно полагается. В Кодексе встречается противоположность между convention nulle de plein droit и action en nullité ou en rescision [«договором недействительным по полному праву» и «действием недействительным или признанным недействительным»](a. 1117). Нам может быть безразлично, считали ли авторы эту противоположность подобной указанной римской, однако важно то, что теория этой косвенной недействительности (благодаря action en nullité [иск о признании недействительным]) осталась совершенно неопределенной. Из нее не встречается почти ничего, кроме срока давности (а. 1304), в то время как очень многие и очень важные различия в результатах могут и сегодня иметь место так же, как они имели место у римлян, следовательно, им следовало бы дать какое-либо определение, если уж был затронут вопрос. Для actes de l’état civil [актов гражданского состояния] предписано множество формальностей, которые совершенно произвольны по своей природе (l. 1, t. 2, ch. 1). И именно поэтому вдвойне необходимо было определить, какие последствия должно было иметь пренебрежение этими формами. Некоторые судебные палаты обращали внимание на эту необходимость , тем не менее в Кодексе нет ничего об этом. Итак, можно было бы полагать, что в Париже были настолько уверены и единодушны в этом вопросе, что считали ненужным прямое определение. Никоим образом. Камбасерес (Cambaceres) полагает, что несоблюдение любой формы дает ничтожность, что означает, что она уничтожает всякую доказательственную силу документа. Тронше (Tronchet), напротив, считает, что при рождении и смерти дело вообще не сводится к формам, и только фальсификация может лишить силы; зато в браке можно предположить подобную ничтожность вследствие отсутствия формы . А Симеон (Simeon) полагает, что несоблюдение формы никогда не лишает силы доказательство, т.е. также и в браке . Итак, если это мнение верно, то все эти формы вообще не относятся к Кодексу, а просто к инструкциям для служащих, следовательно, редакция Кодекса противоречит, собственно говоря, этому мнению. Дело же усложняется еще и тем, что эти формы вообще неосуществимы для списков умерших (погибших) по крайней мере в Париже, да и в провинциях их соблюдение оставляет желать лучшего . Но еще более важным является учение о недействительности брака. Римское право шло здесь по очень простому и очень понятному пути. Если отсутствовало условие действительного брака, то говорилось: non est matrimonium [не есть брак], и на такое отсутствие в любое время мог сослаться каждый, кто этого хотел; особый иск для отмены брака был не нужен, да и немыслим, следовательно, не существовало ни срока давности, ни других ограничений этого права. Этой простоты было достаточно, потому что в любом другом случае помогало одностороннее расторжение брака; естественно, что этого было недостаточно для нашего времени, и, стало быть, кроме случаев указанной ничтожности (которую я хочу назвать римской ничтожностью) можно было бы ввести особое право опротестования, которое можно было бы назвать на худой конец action en nullité (ведь дело не сводится к названию). А как обстоит с этим в Кодексе? В нем приняты две недействительности: абсолютная и относительная (l. 1, t. 5, ch. 4.). Это можно было бы, пожалуй, принять за только что описанную здесь противоположность, так что, например, пренебрежение формой бракосочетания являлось бы римской ничтожностью. Точно так это понимает и Порталис , который именно этот особый случай истинной ничтожности описывает живо и в ярких красках. Однако Мальвиль считает римскую ничтожность (non est matrimonium) не входящей в эти права опротестования (marriage qui peut être cassé [брак, который может быть расторгнут]) и отличной от них, так что существует три вида: 1) non est matrimonium; 2) абсолютная ничтожность по Кодексу; 3) относительная ничтожность . Да и во втором случае можно предположить нечто, а именно: что это право на иск об уничтожении, которым обладал бы каждый, и все же это просто право на предъявление иска, так что брак, если иск не предъявлен, оставался бы действительным со всеми последствиями, если бы, например, умирал один из супругов; только это было бы, разумеется, излишней тонкостью. Однако еще более путанным является мнение Мальвиля о том особом случае, когда отсутствует форма бракосочетания. Каждый peut être attaqué [может «атаковать»] этот брак, сказано в Art. 191, однако в Art. 193 отмечено, что будут существовать случаи подобного рода, в которых брак не будет аннулироваться, но эти случаи не названы. Из обеих выдержек Мальвиль делает следующий вывод : брак peut être attaqué, т.е. можно предъявить иск об аннулировании, закон не запрещает иск, однако то, что захочет сделать судья, является его делом, или, другими словами, отмена брака зависит от своеволия судьи. Следовательно, это было бы четвертым видом недействительности, отличным от трех, указанных выше. Едва ли может иметь место иной случай, в котором судебный произвол был бы более опасным и более неподходящим, чем этот. Вопрос о том, имеет ли это силу, остается открытым, потому что в законе, собственно говоря, ничего не сказано об этом, а у двух редакторов, как я показал, совершенно противоположные мнения по этому поводу. Однако по двум причинам эта неопределенность становится к тому же особенно жестокой: во-первых, потому что в Париже (и, вероятно, не только в нем) большинство бедного населения из соображений затрат не позволят себе бракосочетание ; во-вторых, потому что сама форма бракосочетания включает в себя чрезвычайно неопределенное условие. А именно: бракосочетание обязательно должен осуществлять officier du domicile [чиновник по месту жительства] одного из супругов, так что не допускается делегирование прав другому лицу . Однако в данном случае domicile представляет собой не обычное domicile (Art. 102), а особенное, придуманное специально для бракосочетания, а именно местожительство в течение шести месяцев (Art. 74), так что отсутствует даже выбор между двумя видами domicile . И как это бывает часто, в некоторых случаях у нас должно возникать сомнение, а повезло ли нам с выбором чиновника даже при самом добром желании! В каждом случае подобного рода судьба семьи зависит от абсолютно слепого произвола судьи, которого ни при одном решении нельзя упрекнуть, ибо любое решение обладает самым большим авторитетом. А первопричиной этой ужасной неопределенности является то, что в данном случае не исходили из определенного и решающего понятия, а постоянно путались и блуждали между истинной ничтожностью и правом опротестования, не будучи способными выйти из этой неопределенности , вследствие чего становится очевидной полная бесполезность обсуждения технических деталей Государственным советом. У римлян подобные вещи были невозможны, и эта невозможность не была пиком их искусства, а только началом. Это означает, что они были людьми дела, в то время как редакторы и государственные советники пишут и говорят как дилетанты; другими словами, первым не нужен был свод законов, а вторым не надо было хотеть таковой сделать. Кроме того, этот случай показывает весьма наглядно и то, что говорилось выше об опасности ненужного и некомпетентного законодательства. Такая путаница понятий, как описанная здесь, может существовать долгие годы незамеченно и безвредно, потому что благодаря применению все это будет приведено к определенному и сносному равновесию. Но ныне она высказывается как закон и доводится до общего сведения путем безрезультатных обсуждений, и теперь она становится опасной, теперь в руках несправедливых она становится средством обольщения и обмана других. Это было бы политическим толкованием правила: omnis definitio in jure civili periculosa est [всякое определение в гражданском праве опасно].
В заключение осталось поговорить еще о том, что должно иметь силу in subsidium, если Кодекса недостаточно. Французы не ошибались относительно объема и важности такового, они предвидели, что, собственно говоря, самое меньшее число судебных случаев сможет быть разрешено непосредственно с помощью фрагментов из Кодекса, что, следовательно, почти повсюду действительно решающим будет названное неизвестное . Однако о его природе они высказываются по-разному – они трактуют его как неопределенную величину, которая может иметь множество значений. Ибо в качестве подобных значений встречаются : 1) équité naturelle, loi naturelle [естественная справедливость, естественный закон]; 2) римское право; 3) древние coutumes [обычаи]; 4) usages, exemples, décisions, jurisprudence [привычки, примеры, судебные решения, юриспруденция]; 5) droit commun [общее право] ; 6) principes généraux [общие принципы], maximes [правила], doctrine [теория], science [наука]. Ничего не сказано об отношении между собой этих разных значений, кроме одного случая, что естественное право имеет силу только in subsidium, когда даже usage и doctrine недостаточно . Мы попытаемся сделать определенные выводы из этого.
Прежде всего бросается в глаза то, что вообще не встречается нечто вроде дополнения, а именно органического дополнения, в котором, исходя из имеющегося вопроса (т.е. из одного из принципов свода законов), делается научно достоверный вывод по отсутствующему вопросу. Наши юристы имеют об этом слегка ограниченное представление, называя это аналогией и argumentum legis, и даже у французов однажды встречается мимолетное упоминание об этом . А то, что этим не пользуются, по-видимому, неслучайно. Этот способ предполагает органическое единство в самом законодательстве. Но таковое здесь нельзя предположить даже отдаленно – ни материально, ни формально. Материально – ибо в Кодексе содержатся чисто механически смешанные результаты революции и прежнего права, да и прежнее право в нем не связано само по себе, ибо оно должно было стать transaction между Римским правом и coutumes, что часто в нем восхвалялось. Он стал бы формальной Целостностью, если бы юристы – его авторы – силой своей мысли переработали его в логическое Целое, однако то, что они не взяли эту высоту, становится ясным благодаря предшествующему изложению. Следовательно, не оставалось ничего прочего, как искать дополнение на стороне.
Названные выше средства дополнения, которые встречаются у самих французских авторов, можно сильно сократить. Естественное право упоминалось, видимо, только для вида, а не для серьезного применения; там, где речь идет об особом применении, на него не обращают никакого внимания, и лишь в Германии положение французских судей считали удачным вследствие свободного применения этого источника права ; я же хотел бы присутствовать при том, когда какой-либо французский суд согласно естественному праву будет принимать решение, является ли брак недействительным из-за неполноты формы бракосочетания. Прочие части сводятся к двум следующим: 1) прежнее право; 2) научная теория. Исследуем их отдельно.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.