Иеринг. Историческая школа юристов

Для достижения обеих целей необходимы общие условия, а именно критический подход к источникам, знание словоупотребления, самое тщательное изучение подробностей и т.д. Подобные исследования делались задолго до исторической школы, их не следовало порождать, а следовало лишь снова пробудить. Даже в прошлом столетии были люди, которые успешно работали в этом направлении. Однако в целом господствовал некритический метод, а о всеобъемлющем и плодотворном использовании исторического материала нельзя было даже подумать – недостаток, от которого юриспруденция прошлого времени, а именно XVI и XVII вв., была полностью свободной. И если бы историческая школа стремилась к тому, чтобы вывести юриспруденцию снова на такую высоту, как ранее, о чем мы так часто слышим, то в лучшем случае это было бы повторением былого величия; тогда в качестве фона ей требовался бы упадок науки в прошлом столетии, и она не могла бы претендовать на своеобразную заслугу в том, что вывела науку на доселе недосягаемую высоту и проложила ей новые пути. Подобное стремление было бы тем не менее весьма похвальным, если бы осознавали, что это лишь временная цель, и не впадали в заблуждение, будто задача одной эпохи могла бы быть также задачей другой эпохи. Современной германской юриспруденции приписывают грубый анахронизм, когда сравнивают ее с французской школой XVI в.; сравнение, которое в устах одних должно означать большое признание, зато другими справедливо воспринимается как упрек , на самом же деле является абсолютно неподходящим. Мы рассмотрим это в следующей статье.

III.
Характер ее деятельности

В предыдущей статье мы назвали историческую обработку римского и германского частного права задачей, которую, как казалось, историческая школа поставила вначале перед собой. Но так как юриспруденция XVI в. с редкостным усердием преследовала аналогичную цель в области римского права, то своеобразное значение исторической школы зависит от вопроса, отличаются ли ее достижения качественно от достижений прежнего периода, или, другими словами, присуще ли направлению ее деятельности нечто особенное, преследовала ли она цель, ранее недостижимую. Этот вопрос тем более заслуживает нашего внимания, ибо часто его, несмотря на его важность, вовсе упускали из виду и вследствие этого приходили к мнению, будто историческая школа стремилась вернуть юриспруденцию назад на позицию, оставшуюся в далеком прошлом.
Исторические исследования прежней юриспруденции преследовали в основном практическую цель, они определялись и руководствовались главным образом интересом догматики или потребностью толкования. И даже тогда, когда они выходили за рамки этого узкого интереса и предавались исследованию древностей, то в лучшем случае это выливалось не более чем в полуистину монографической точки зрения. Именно оттого, что этой точке зрения не хватало самого главного – знания государственно-правового Целого, она не могла быть истиной. Сумма историко-правовых знаний прежнего времени представляла собой конгломерат отдельных заметок, в котором наряду с систематической формой отсутствовали не только упорядочение и связь, но и, что было самым главным, пробный камень их истинности. Чисто внешнее группирование такой пестрой смеси могло бы, даже если оно было неспособно дать истинную картину, все же устранить некоторые противоречия и заблуждения. Но это было осуществлено только в прошлом столетии по указанию Лейбница. Это собрание назвали весьма деликатно Древностями, как бы указывая на то, что отдельные части такового лишь оттого объединены в нем, что все они не имели практического значения. Ограничились тем, что рассказали историю каждой отдельной части и собрали их все в хранилище. На самом деле это сокровище было не более чем собранием древностей, правда, полезным, поскольку теперь любой знал то место, где он может найти нужную ему статью, в то время как ранее ему пришлось бы искать в разных местах, однако далеким от того, чтобы быть историей права. И стало весьма значительным прогрессом, когда в конце прошлого столетия этот недостаток осознали и начали упорядочивать весь этот материал согласно так называемому синхронистическому методу , т.е. брали за основу периоды и пытались изложить состояние отдельных институтов права в разные периоды. И хотя благодаря этому освободились от «Древностей», однако «Истории права», как ее теперь называли, все же многого недоставало. Ибо по существу еще не была преодолена так называемая монографическая точка зрения: больше приводили древности разных периодов, нежели саму историю права. Ибо метод, согласно которому упорядочивали правовые образования одного периода, был поверхностным, хотел бы назвать его регистрационным или инвентаризационным. Для читателя-неюриста попытаемся сделать его более наглядным с помощью примера. Во многих новых учебниках по истории права встречаются указы разных законодательных властей римского государства за один промежуток времени, которые собраны по чисто внешним признакам, т.е. с начала республики и до ее конца: leges, plebis cita, Senatus consulta и т.д. Благодаря такой подборке можно, правда, ознакомиться с деятельностью отдельных властей в течение этого промежутка времени, что также нельзя упускать из виду, однако такой подход не может быть эксклюзивным, что обычно часто имеет место. Скорее, надо было бы попытаться обнаружить то высшее единство, которое лежит в основе всех этих отдельных правовых положений, идеи и устремления времени, вызвавшие их к жизни, и вот по этим мотивам, господствовавшим во всей правовой жизни, т.е. в науке и жизни, а также в законодательстве, следовало бы группировать отдельные внешние проявления. Таким образом, последние должны быть не целью, а средством изложения, и только в них следует усматривать выражение развивающегося или меняющегося правосознания.
Этот регистрирующий метод полагает, что воздаст должное, если использует все отдельные части источников и упорядочит их по системе, повторяющейся в каждый период времени. Ему противостоит метод, который должен был быть, собственно говоря, методом исторической школы и который можно назвать органическим или систематическим, – метод, на который указывал Савиньи в своих взглядах, которые были приведены выше . Политическая историография современности ныне больше не удовлетворяется перечислением внешних исторических событий, а ставит своей задачей обнаружение их основы в своеобразии и настроениях народа и эпохи, которые выражаются в искусстве, науке и обычаях; так и история права, если она хочет отвечать требованиям нашего времени, не должна ограничивать свою задачу простой подборкой всех обломков прошлой правовой системы, которые благосклонная судьба сохранила для нас, и в лучшем случае очисткой таковых от мусора традиции резцом критики, а должна сделать путеводной звездой всех своих исследований и изложений идею, которую она обычно столь часто повторяет, пользуясь ею как вывеской, – идею организма в праве и народного своеобразия, выражающегося в нем. Если организм может быть познан только в контексте и во взаимозависимости отдельных элементов, то тогда воззрение, считающее право организмом, при изложении правовой системы прошлого должно стремиться прежде всего к нахождению изначального места отдельных частей, знаниями о которых оно располагает, и если подобным образом из них можно будет реконструировать Целое, тогда проследить это Целое как часть высшего Единства – народной индивидуальности и развитие этой стороны жизни народа с постоянным учетом жизни Целого. Вот та задача, которую должна была решить историческая школа, благодаря чему ее деятельность в области истории права могла бы обрести характер, специфически отличный от устремлений и результатов прежней юриспруденции, а она сама, стало быть, могла бы занять весьма своеобразное место в истории юриспруденции. Вследствие такого изменения направления изучения истории оно стало не только иным, но и гораздо более трудным. Ибо объем такового более не ограничивался случайным ограничением наших источников, оно более не стремилось к подборке содержания источников, а стремилось к его проверке и выходу за его рамки. Ибо в наших источниках права нам дается интересующая нас картина неполной и с отсутствием многих характерных черт, а задачей исторической комбинации является восполнение этих пробелов. Эта операция, которая ранее ввиду отсутствия всякой основы часто осуществлялась весьма произвольно и со столь небольшим успехом, ныне стала допустимым и необходимым средством в руках историка права, и он может (ведь критерием истины для него является внутренняя необходимость, а не буква, как ранее) с чувством уверенности пользоваться им, поскольку может опираться на эту необходимость. Благодаря этому такая продуктивная деятельность в области истории права ушла из сферы чистой науки, даже если она и шла в паре с остроумием, и стала искусством, которое кроме всех прочих до сих пор требовавшихся реквизитов требует прежде всего фантазии и умения освободиться от влияния современного образования и погрузиться в мировоззрение и прочие особенности прошлого периода, возродиться в нем и благодаря этому получить взаимосвязанную и живую картину такового. Даже не потребовались замечательные результаты, которых благодаря такому смелому воспроизводству древности добились столь одаренные натуры, как Нибур, Савиньи и др., чтобы другие, не обладающие аналогичными способностями, отпустили поводья своей фантазии. Ведь метод уже сам по себе соблазняет своей привлекательностью «скитаний и охоты в открытом море», тем более что успехи названных мужей действуют ободряюще; многие по крайней мере после них «ушли в море и смело доверили свой корабль ветрам и волнам», однако не смогли взять с собой опыт и компас, как названные ученые. И неудивительно, что их скитания стали авантюристическими и бесплодными, даже если некоторые из них возродили в себе древности, вместо того чтобы возродиться в них. Ведь именно древнее римское право стало ареной свободной охоты, на которой некоторые, полагая, что видят перед собой дичь, стреляли в тень от нее и делали это с такой наивной уверенностью и самодовольством, что благодаря этому лишь усиливался комизм положения, а другие, пребывая в тех же иллюзиях или из соображений любезности или в надежде на взаимную услугу, поздравляли их с метким выстрелом. Для индивидов, которые в силу своих особенностей чувствуют себя чужими в догматике, ибо она не дает пищу для фантазии, история римского права стала волшебным царством, которое примиряет их с юриспруденцией, ведь в этой сфере иллюзий можно невозможное выдавать за возможное, и то и другое, в свою очередь, за действительное, не утратив при этом имени остроумного юриста или по меньшей мере не поплатившись сильно за это. Это область, свободная от традиционной теории доказательств, и для некоторых едва ли было бы желательно, чтобы с обнаружением новых источников рассеялся историко-правовой туман и тем самым ограничил сферу их субъективности. Ныне же эта область еще достаточно велика, и в ней сможет возникнуть еще множество смелых конструкций.
То, что сам по себе правильный метод не защищает от ошибок, что в руках некоторых он может стать даже карикатурой, никак не противоречит самому методу. Даже в основе только что охарактеризованного утрирования заключается нечто гораздо более замечательное, нежели в том недостатке, которым страдал предшествующий период, – слепой вере в традицию и рабском служении букве. Ибо им является идея, что право в его изначальной целостности обладает симметрией и единством, которые позволяют делать выводы о неизвестном исходя из известного, благодаря чему можно представить себе если не все творение прошлого со всеми его частностями, то хотя бы общие его контуры, атмосферу и условия существования. Преувеличения и ошибки в данном случае суть та цена, которую охотно платят за истину, которую нельзя было бы найти, используя другой метод.
Итак, стремление освободиться от буквы и добиться полноты и внутренней истинности воззрения характерно для новых историко-правовых исследований. Мы познакомились с этим выше как со следствием или как с необходимым средством систематического метода, который является тем, что мы называем большим прогрессом, а успешное применение которого представляет собой самую трудную задачу современной юриспруденции. И несмотря на то что он утвердился, все же нельзя отрицать того, что задача далеко еще не решена, что при ее сложности и при таком небольшом сроке не может удивлять, и что некоторые из современников отодвинули ее – создается такое впечатление – на задний план. Лишь в последние годы появились две первые попытки ее разрешения, из которых первая , несмотря на талант, отличалась литературным санкюлотизмом и безграничной дерзостью в своих конструкциях, вторая – остроумным восприятием и элегантным изложением. В целом же можно утверждать, что регистрационный и систематический методы продолжают бороться друг с другом и что деятельность в нынешнее время, поскольку таковая характеризуется особой любовью к изданию и критике источников и обособленным рассмотрением отдельных вопросов, может приобрести своеобразное, отличное от аналогичных устремлений прошлых столетий значение только благодаря тому, что таковую будут воспринимать как средство достижения цели и в этой вторичной деятельности будут усматривать не безразличие по отношению к непосредственной задаче нашего времени, а, наоборот, похвальное стремление способствовать достижению цели путем устранения несовершенства средств. Сначала надо было решить эту подчиненную задачу, возникшую вследствие прежнего состояния литературы и обнаружения новых источников, прежде чем можно было бы успешно обратиться к решению следующей задачи, и если осознание последней можно назвать главной задачей исторической школы, то все же, если мы хотим познакомиться с полученными до сих пор ею результатами, сначала надо обратиться к этой более низкой сфере. То, чего она добилась в этой сфере, мы покажем в следующей статье.

IV.
Обзор достижений

Претворение органического метода мы назвали в предыдущей статье конечной целью историко-правовой деятельности этой школы. Однако мы упомянули также и о том, что реальные достижения таковой главным образом лишь косвенно были связаны с этой задачей, – явление, вызванное необходимостью, которое, однако, ввело некоторых в заблуждение относительно своеобразного характера задачи и вызвавшее сравнение с французской школой XVI в., что могло быть похвалой только в устах тех людей, которые не осознают, что каждая эпоха имеет собственную задачу, а оттого не сможет воздать должное своему призванию, если будет копировать чужое. Возобновление устремлений, нацеленных на получение достоверной базы и точное исследование частного, датируется не временем появления исторической школы. Уже в конце прошлого столетия за них выступил искусный и мужественный борец, известный ветеран из ныне живущих юристов – Гуго из Гёттингена, человек, способный пробить путь новому направлению, обладающий талантом и рвением, с которыми он развивал его как учитель и автор, никогда не устававший (так и хочется сказать, бесконечно) повторять некоторые из своих взглядов, и вместе с тем беспощадно и настойчиво критиковавший своих противников. Самому Гуго повезло пережить радость осуществления реформы, которую вначале он мог поддерживать лишь слабо, когда его деятельность, не утрачивая своей энергии, ограничивалась узким кругом отдельных любимых вопросов подчиненного значения, в то же время видя, что все пункты занятой им позиции представлены многочисленными и энергичными сторонниками.
Эффективность таковой выразилась прежде всего в издании источников. Почти все источники римского , очень многие источники германского права были изданы заново или впервые, изданы по большей части с редкой основательностью и любовью к делу. Оценить это могло только сознание: ведь они взяли на себя литературные мучения своего и следующих поколений по причине того, что такое издание стало их жизненной целью. В то время как германское право ежедневно давало в этой работе новый материал, римское право вскоре дошло до той точки, когда в этом отношении (раз уж невозможно было собрание ранее не издававшихся материалов) желательно было улучшение обработки и использования полученного материала, а также ненасытное стремление к расширению материала. Уже сегодня при этом иногда вспоминают Тантала, который никогда не сможет насладиться вкусом плода, или горняка, который ищет руду для других, но не может сам ею воспользоваться. Эта деятельность подчиненного критического разбора связана с более высокой критикой, с исследованием возникновения, экономики, словоупотребления источников и т.д. Усердие, с которым таковые осуществлялись, заслуживает тем более огромного признания, ибо награда, которую давали результаты этих необходимых исследований, не считая прославление ума, не всегда отвечала приложенным усилиям. Именно Гуго в середине своей жизни почувствовал тягу к исследованиям экономики собраний Юстиниана, и он посвятил себя таковым с таким напряжением сил и с такой настойчивостью, которые в интересах науки можно было бы приложить к иному объекту. Его пример, а также хвала, которую он щедро воздавал подобным исследованиям, переманили некоторых на этот путь второстепенного значения, на котором было мало роз и много шипов и на котором оживление можно было ощутить только в том случае, когда и на главном пути, ведущем непосредственно к цели, ощущалась его важность и необходимость.
В современное время, когда силы, находящиеся в распоряжении римского права, стали намного меньше, а экономное применение такового при новых требованиях стало более уместным, не следует бороться с желанием, чтобы по тому побочному пути шло все меньше народу и чтобы наступило равномерное распределение сил, – желание, которое иногда можно услышать в форме жалобы.
Что же касается обработки истории права, то мы уже выше упомянули о том, что здесь прогресс следует усматривать не столько в реализации систематического метода, сколько в глубокой проработке отдельных вопросов и частей. Некоторые учения, такие как история процесса в римском праве , как древнее вещное право в германском праве , обрели совершенно новую форму. Со своими блестящими примерами такой монографической обработки впереди всех был Савиньи; его трактаты отличались как даром комбинации, так и привлекательностью и прозрачностью изложения . Так как мы не предполагаем, что наши читатели будут знакомиться со всей массой этих работ, хотим представить им главные впечатления от знакомства с этой деятельностью. Мы уже в предыдущей статье подчеркнули характер преувеличения, который приобрела у наших историков права их деятельность по предположению и конструированию, упомянули попытки построить огромное здание на шаткой основе и восполнить пробелы в традиции воздушной тканью гипотез. Еще одно наблюдение, напрашивающееся при таком знакомстве, – по крайней мере неравномерное распределение усилий в римском праве, отдание предпочтения отдельным периодам или вопросам за счет других. Есть отдельные части, столь привлекательные в литературном отношении, что они почти вовсе не исчезают из каталогов издаваемых книг или со страниц журналов. И часто возникает желание проклясть того, кто первым обратил внимание своих современников на подобный вопрос; ибо если судьба уготовила ему Сизифов труд, то все же, кажется, нечто магическое привлекает к этому сотни других с целью поучаствовать в роли рыцаря в театре теней своего предшественника и добиться чего-либо лучшего. Не следует упрекать их в чрезмерной деятельности, если они искали свое удовлетворение в движение по этому пути и в содействии приданию историко-правовому вопросу роли шапки из басни Геллерта, несмотря на то что вследствие этого оставались нетронутыми остальные вопросы культивируемой области. Было бы желательно, чтобы то рвение, которое они без устали употребляют на разгадку загадки сфинкса, которую, как известно, может решить только Эдип, пошло бы на пользу другим. Область, в которой происходят эти игрища, – это древнее римское право. Зато область последующих столетий осталась малоисследованной. Правда, судьба римского права в Средние века нашла в лице Савиньи блестящего обработчика, да и германисты излагают его рецепцию в Германии, однако последующая история, натурализация такового в новых государствах, модификации, которым оно должно было подвернуться в народном восприятии, форма, которую оно приобрело в науке и практике, – все это, к сожалению, пустынная зона, ибо последующие попытки, которые были сделаны по ее освоению, не дали ничего, кроме внешне схожей друг с другом номенклатуры .

—————————–

Здесь мы покидаем историко-правовые результаты. И если мы установили, что по размаху они оставляют желать лучшего и что по отношению к задаче, которую должна решить современность, им присуще лишь второстепенное значение, то нельзя недооценивать ее заслуги и ее процветание. Догматика и органическая обработка истории права связаны и с ее исследованиями; они не могли бы развиваться, если бы не было первых. Историческое усердие в значительной мере пошло на пользу догматике как римского , так и германского права , и если сравнить нынешнее состояние таковых с состоянием в начале столетия, то едва ли можно будет услышать жалобу на «непрактичное антикварнофилологическое» направление, как это делали непонимающие люди. Кто сочтет удивительным, что наряду с множеством полезного и хорошего на свет порождается также нечто, что могло бы оставаться в тени забвения, не сказываясь отрицательно на научном и практическом интересе, или что одиночка сбивается с пути и заходит в область запрещенной «мелочности»? С таким явлением можно согласиться, ведь в каком новом научном направлении не встречаются подобные преувеличения? Если бы возникло желание воздать должное подобному направлению, то все зависело бы от совокупности успехов, и если по этому критерию попытаться оценить историческую школу, то она может не бояться решения судьи. Если кратко обобщить нашу оценку, то мы можем сказать, что в обработке действующего права она низвергла голый догматизм и служение авторитетам, а в истории права освободилась от слепого, некритического почитания традиции и поставила перед этой дисциплиной цель, которую историография современности признает ее высшим достижением и которую можно достичь только благодаря тому, что она направила свою главную деятельность на создание необходимых для этого средств. Благодаря тому же она обеспечила победу тому методу, за который выступала, следовательно, устранила противоположность, благодаря которой она сама организовалась как школа, стало быть, исчезла и она сама как таковая – факт, который можно назвать радостным не только в интересах того метода, но и потому что он положил конец малоприятной пристрастности, которая столь часто отвлекала от истинно спорного вопроса и делала личные противоречия и точки соприкосновения материальными и индивидуальными ошибками или заслугами сторонников школы. Разумеется, у несведущих людей историческая школа еще долго будет фигурировать как существующая, изначальную противоположность будут подменять иной, что ныне случается нередко, однако во имя установившегося мира в науке пусть бродит это имя вне нее. Будущее юриспруденции принадлежит иной противоположности, нежели прежняя; заслуга деятельности исторической школы состоит в том, что она провела нас через эту первую ступень и объяснила нам ту противоположность. Как и любое направление, которое ставит перед собой цель борьбы с другой односторонностью, оно также было односторонним, однако если задача выполнена, то охотно прощают то, что все силы были сконцентрированы только на ее решении, что не ложное тщеславие или неправильно понятый интерес науки вел к достижению той универсальности, которой прежние силы еще не достигали.

V.
Исторический взгляд и прогресс

До сих пор мы познакомились с взглядом, возникновением и достижениями исторической школы и увидели, что хотя цель, которую она ставила перед собой, еще не достигнута, но сама школа как таковая прекратила свое существование, поскольку в сущности исчезла противоположность метода, благодаря которому она могла держаться как таковая. Нам осталось рассмотреть тот упрек, который ей часто предъявляли и который способствовал прежде всего тому, чтобы сделать ее непопулярной. Ее упрекали в том, что она не хочет признать право современности на свободное развитие, а хочет подчинить таковую игу прошлого. Возражение, которое высказал Савиньи по поводу любимой идеи того времени – идеи составления общего гражданского законодательства, и малоприятное утверждение, что современность не призвана к законодательству, годилось для того, чтобы названный упрек нашел отклик у всех, кто знал это мнение Савиньи, но не знал его обоснование или по меньшей мере ввиду недостаточности знаний не смог оценить его по достоинству. Нельзя отрицать также и того, что со стороны его сторонников высказывались такие мнения, в отношении которых названный упрек был обоснованным и на которые именно с исторической точки зрения следует решительно возразить, тем более что они вроде бы таковую представляли. Еще недавно, не говоря уже о других примерах, один глубокий знаток истории нашего германского уголовного процесса выдвигал предложения по реформированию такового , оправдывая эту реформу, как он полагает, с названной точки зрения тем, что Германия несколько столетий назад шла по пути создания предлагаемого им процесса; больше всего подобных предложений делается в римском праве: это взгляды, которые на самом деле исходят из неисторической предпосылки, будто в истории можно нагнать нечто упущенное и аннулировать процесс образования, длившийся в течение столетий, лишь из-за того, что его результат больше не нравится современной эпохе; будто элементы, ставшие однажды реальностью, снова можно вырезать, для того чтобы на их место поставить изначальные ростки, задержавшиеся в своем развитии, и дать им спокойно развиваться.
Абстрагируясь от подобных заблуждений или неправильного применения исторической точки зрения, ограничимся представлением последней и покажем, насколько обоснован вышеназванный упрек. Сам Савиньи высказывается на эту тему следующим образом : «Историческую точку зрения в юриспруденции (говорит он) часто вовсе не понимают и искажают, если ее воспринимают так, будто в ней право, возникшее в прошлом, выдается за высшее достижение, за которым должно сохраниться неизменное господство в настоящем и будущем. Напротив, суть таковой заключается в равном признании ценности и независимости каждой эпохи, а наибольшее значение в ней придается лишь тому, чтобы была осознана живая связь, соединяющая современность с прошлым, без осознания которой в праве современности мы будем воспринимать только внешние его проявления, не понимая их внутреннюю суть». Этот или прочие протесты со стороны исторической школы нам не нужны, чтобы ответить на наш вопрос; для этой цели достаточно взглядов, уже опубликованных в предыдущих статьях. Право не создается законодателем – оно возникает и живет в народе, а призвание законодателя заключается в том, чтобы излагать его и модифицировать согласно изменениями в народных взглядах, – это первый основной принцип. Второй заключается в том, что отдельные индивиды подчиняются духу времени и что последний, в свою очередь, является продуктом предшествующего образования, что, другими словами, в основе свободы каждой отдельной эпохи лежат существующие обстоятельства. И хотя свобода должна развивать их дальше, но она не должна их игнорировать и не может это сделать. Таким образом, любой прогресс в политической жизни есть, как и у индивидов, продукт свободы, ограниченной и управляемой существующими обстоятельствами; и в этом обратном влиянии прошлого на настоящее выражается органический прогресс, выражается возможность истории. Прежняя точка зрения, которая противопоставляла себя исторической школе, провозглашала, как она сама верила, высшую свободу, игнорировала исторические предпосылки, власть существующих обстоятельств, а также настроение национального самосознания, на которое те влияли и которое, в свою очередь, было их носителем. Вместо этого, противореча истории, она приписывала законодателю свободную творческую силу и предавалась иллюзии, что слово законодателя может перерезать тысячи разных нитей, связывающих право с народом, что произвол индивидуума сильнее убежденности миллионов. Это воззрение не исходило из исторических предпосылок, и если понятие свободы выразить понятиями полной воли и произвольности, то они нашли бы абсолютное выражение в этой точке зрения; на самом же деле в ней выражался принцип субъективного произвола; во избежание исторической необходимости бросались в объятия законодательного деспотизма, «предпочитали», как один тогдашний автор рекомендовал эту точку зрения, «как обычно, получать все великое и все хорошее из рук правителя, полные благодарности за свод законов, которым тот их осчастливит» . Едва ли следует говорить о том, на чьей стороне находятся гарантии истинной свободы и истинного прогресса. Ответ можно взять уже из того, что этот автор предупреждает правительства об опасности исторического воззрения. Последнее, говорит он , ведет к тому, что государствами будут управлять не правители, а народ и юристы и что правитель должен будет смотреть на то, что народ будет вытворять в политическом элементе, а юристы – в техническом.

Страницы: 1 2 3

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.