Гирке. Естественное право и немецкое право

Естественное право и немецкое право

Отто фон Гирке

Речь по поводу вступления в должность ректора
университета г. Бреслау,
произнесенная 15 октября 1882 г.

При вступлении в доверяемую мне должность, благодаря чему уважаемые коллеги ставят меня во главу этой высшей школы в начинающемся учебном году, древний университетский обычай призывает меня выступить с научным обращением к глубокоуважаемому собранию. Когда одна специальная наука по такому случаю выступает перед совокупностью своих наук-сестер, то для нее будет естественно, что она обратится к одному из своих Основных вопросов, который одновременно будет касаться каждого Думающего. Основные же вопросы также являются и Конечными вопросами, ответ на которые манит нас лишь как цель длительного и утомительного путешествия в области этой науки. А согласно природе знаний человека и в этом случае можно ожидать лишь относительных и временных решений – решений, которые именно поэтому будут сильно различаться своими направлениями и временем, системами и школами и даже индивидуумами. Я не осмелюсь сделать здесь попытку освещения фундаментальных вопросов в том смысле, что попытаюсь определенное решение таковых объяснить вам путем критического подхода, ведя через поле юридических абстракций. Я хочу сегодня ограничиться тем, что обрисую вам один или скорее основной вопрос юриспруденции, чтобы связать с ним рассуждения о всемирно-исторической роли, которую была призвана играть система данных на него ответов, в основном относящаяся к прошлому и поэтому завершенная и готовая. А подробнее я хочу остановиться на тех элементах этого исторического процесса, которым, я полагаю, следует придавать особое значение в судьбе немецкого права, о котором мне доверили особую заботу.
В начале и в конце юриспруденции естественным образом возникает вопрос: «Что есть право?» В юриспруденции дела обстоят не лучше и не хуже, чем у большинства ее сестер. В течение многовекового труда так и не удалось найти окончательный и безупречный ответ на этот вопрос, от разрешения которого тем не менее зависит понимание ее самой. Она не получила даже общепризнанного внешнего Определения, с помощью которого можно было бы уверенно по формальным признакам отмежевать область права от прочих областей повседневной жизни людей. Следует ли с помощью распространенного учения, что норма должна быть правовой нормой, потребовать ее государственного форсирования, чтобы затем последовательно изгнать все международное право из империи Фемиды и сорвать корону с государственного права, указав на благородные обязанности суверену, избавленному от любого давления? Или, напротив, для правового характера нормы будет достаточно того, что она полагает внешнюю связанность независимой воли, при которой само по себе внешнее давление воспринимается и постулируется по возможности как должное в отличие от нравственного требования, обращающегося исключительно к внутреннему самоутверждению? Далее, существует ли, как часто утверждают, только государственное право или также и не зависимое от государства право товариществ, которое на самом деле в значительной мере порождено христианской церковью? Исчерпывается ли правовое понятие понятием закона, так что обычное право имеет силу лишь благодаря молчаливой санкции законодателя, или же обычное право является звеном правового организма, равноценным праву, основанному на законодательных актах? Существует ли наряду с формальным правом материальное право, так что можно было бы говорить даже о несправедливости законодателя, а индивидууму, в отношении которого посягнули на самое Священное личности, требовать у него Право на сопротивление, или же во всем этом речь идет лишь о конфликте между правом и Нравственностью? И все же насколько бы разными ни были ответы на такие и аналогичные вопросы, всегда есть надежда на соглашение, если только будет принято во внимание то, что многое при этом сводится в конце концов к простому спору о научной терминологии. Если же вопрос о том, что есть право, больше не будет заключаться в простом определении его внешних признаков, если он будет углублен до вопроса о его Происхождении, его Сути, его Цели, то тогда навстречу нам не просто прозвучит более многоголосый хор ответов, но и исчезнет любая надежда на примирение противоречий, которые в конце концов коренятся в противоречии самих мировоззрений, в различии недоказуемых и неопровержимых предпосылок. Где искать первоисточник всякого права: в Боге, или в Природе, или в человеческом Духе? Какие силы вызывают его? Что это – эгоизм, ограничивающий сам себя и вытекающий из смышлености, или религиозный, или нравственный, или социальный порыв, или же это специфический правовой порыв, обоснованный сущностью человека и стремящийся к признанию внешне обязательных волевых границ? Кто формирует право? Находчивые индивидуумы или терпеливое большинство, или же это органически объединенные совокупности или человечество в своей цельности? Как происходит его дальнейшее развитие? Растет ли оно как дерево или создается так, как произведение искусства, становится ли оно обязательно таким, каково оно есть, или оно обязано своими лучшими сторонами независимым деяниям? Какими средствами оно осуществляется? Побеждает ли оно только благодаря власти Господствующих, которые пользуются им как драгоценным инструментом и навязывают недовольной массе, или же в нем самом обитает идеальная власть, которая путем убеждения подчиняет души? Что оно по своей сущности? Могущественная общая воля, укрощающая особые воли, или же благоразумие, устанавливающее границы желанию вообще? Где спрятана его суть? В его неизбежном и вооруженном принудительной властью распоряжении, или в его практической пользе, или в его внутреннем разумном содержании? Что первично в его понятии: порядок или свобода, объективный закон, лишь отражением которого являются все права, или субъективные правовые сферы, которые закон лишь удовлетворяет и гарантирует? И какова конечная цель права? Является ли оно просто слугой нравственности или же должно прежде всего защищать интересы – интересы общества и одиночек или же оно является целью для самого себя, поскольку оно должно воплотить специфические идеи справедливости таким же суверенным образом, как искусство идею прекрасного, а наука идею истинного?
Такой легко увеличивающийся перечень противоречивых ответов на принципиальные вопросы можно составить именно из самых современных конструкций права юристов и философов. Насколько бы отрадным самим по себе ни было живое философско-правовое движение современности, но ему присуще нечто Незрелое, Ищущее ощупью, Хаотичное. Сегодня слишком часто совершенно новыми мудростями объявляют давно забытые положения, облаченные в новые одежды, остроумные идеи используются в качестве опор высоко вздымающихся зданий, эффектные однобокости предпочитаются менее привлекательному принятию во внимание взаимодополняющих точек зрения. И нельзя отрицать того, что эта суета происходит отнюдь не только в притворах подлинной юриспруденции, – она уже проникла в самую глубь ее империи и вызвала здесь массу путаницы, неуверенности и раздоров, не известных еще недавно.
И все же наша позитивная юриспруденция стоит на принципиальном фундаменте, который не разрушил и не может разрушить подобный напор. Им является историческое восприятие права, которому учит историческая школа. Когда немецкая наука XIX в., руководимая такими деятелями, как Савиньи, Эйхгорн и Гримм, открыла историческую сущность права, она не предложила миру новую спекулятивную систему, а показала ему истину. Историческая школа не пыталась решить последние проблемы философии права. Она не объявила эти проблемы не имеющими существенного значения – просто временно отложила их в сторону. Вместо этого в определенных границах она подготовила прочную почву, на которой наука позитивного права смогла построить свое новое здание и которое никакая будущая философия права не сможет покинуть безнаказанно. Можно выйти за ее пределы, но нельзя ею пренебрегать.
Согласно историческому восприятию право является важной составной частью Повседневной жизни, данной вместе с самим человеком. Поэтому оно подобно прочим составным частям общественного бытия, связывающим индивидуумов и существующим дольше них. Подобно языку, религии, морали, обычаю, хозяйству, искусству, науке и внешней организации, по своему устройству оно является изначальным атрибутом человека, по своему развитию – продуктом истории. А так как оно как внешнее нормирование актов свободного волеизъявления человека является специфической и самостоятельной социальной функцией, то в своем процессе образования оно подчиняется определенным, внутренне присущим ему законам. С другой стороны, так как повседневная жизнь является органическим единством, в котором господствует неразрывная связь и непрерывное взаимодействие всех функций, то формирование права одновременно обусловливается и определяется формированием всех прочих сторон социального бытия. Поэтому право обязательно изменяется во времени и обязательно дифференцируется в пространстве! Разумеется, идея права – это общее достояние человечества, подобное языку, идее Бога, идее нравственно Хорошего, это свидетельство внутреннего единства нашего человеческого рода. Но как вообще единство человечества не выражается в одной внешней форме бытия, а проявляется во множестве особых отдельных организмов, так же и идея права воплощается не в одном абстрактном мировом праве, а реализуется исключительно в конкретных правовых образованиях человеческих сообществ, возникающих и гибнущих в потоке истории. А среди них это нации, которые призваны быть как носителями всего культурного процесса, так и скульпторами права. В других меньших и больших сообществах (например, в племенах, сословиях, универсальных религиозных союзах, международных сообществах) также идет своеобразная правовая жизнь. И если историческая школа время от времени упускала их из виду, то все же с самого начала она правильно увидела то, что прежде всего всякому существующему праву присуща национальная окраска, а в своей особенности оно частично отражает и внутренний характер, и внешнюю судьбу нации, в котором оно господствует. В этом смысле она правильно объявила Народный дух творцом права. Но этим вызвавшим много шума выражением она выразила еще и другую идею. Этим она пыталась дать отпор представлению, будто право порождается немногими или даже многими Одиночками после трезвых раздумий или вовсе произвольно. Она скорее хотела перенести возникновение права в единое общее сознание, в продолжающий существовать в поколениях национальный общий Дух, включающий в себя всех отдельных людей как преходящие моменты. Поэтому она пристрастно указала на преобладающую в юности народов и никогда полностью не исчезающую форму возникновения права – на обычное право, которое непосредственно и прямо порождает Народный дух, подобно языку, мифам, обычаям, героическому эпосу. Она показала также и то, как с развитием культуры, – когда государственная власть вспоминает о своей правовой миссии, когда законодательство регулирует большие и малые дела, когда возникает наука права и выделяется отдельное сословие юристов, – возрастает значение осознанного принятия в расчет и свободного волевого поступка для формирования права. Как, наконец, даже самый великий законодательный гений и самый лучший юридический ум не может придумать действительно жизнеспособное право, а лишь может понять, что то, что делает право правом, он никогда больше не будет выдумывать исходя с заоблачных высот рефлексии, а будет черпать это из глубин общего правосознания. Она придала всему позитивному праву современности и прошлого большую святость, поняв его, по крайней мере согласно его понятию, как в любом случае адекватное выражение правовой идеи. Но она не признает вообще никакого иного права, кроме позитивного права. Согласно ее пониманию возможны противоречия действующего права с постулатами правовой идеи. Некогда уместное право может отжить, закон может с самого начала разминуться с истинным содержанием народного убеждения, господствующая власть может даже, злоупотребляя, сделать Правом Несправедливое. Правовое сознание относится к праву не только творчески, но и критически: оно отвергает существующее право как нецелесообразное и желает его изменений, оно проклинает даже действующие положения как несправедливые и требует их уничтожения. Без такой автономии чувства справедливости по отношению к праву не было бы никакого прогресса в истории права. Само право становится как обоснованным, так и единогласным постулатом лишь тогда, когда оно обретает свое тело в законе или обычае. И даже несправедливое право остается правом, пока формально оно не будет устранено. Разумеется, происходят случаи (а в истории их очень много), когда существующий правопорядок преграждает противоречащему ему правовому убеждению любой легальный путь для предотвращения Несправедливого или для реализации Справедливого. Непослушание, сопротивление, революция кажутся тогда последним оружием Справедливости против Права. Но если применение этого оружия в определенных обстоятельствах может быть нравственно дозволенным, даже нравственно необходимым, то в области права у него нет никакого правового основания. В трагических конфликтах, сотрясающих жизнь народов и одиночек, право должно стать жертвой, потому что право – это благо, но не высшее благо. Однако немыслимо право правонарушения. И всегда нарушение права остается великим несчастьем, следы которого ни одно законодательное мастерство не изгладит полностью. Горе той нации, которая легкомысленно наносит себе подобные раны!
Два противоположных и все же часто соприкасающихся направления являются тем, что враждует открыто или тайно в системе идей исторической школы в науке и, более того, в популярных представлениях.
С одной стороны, все снова и снова внезапно появляется голый Позитивизм, последним выводом которого является исключение правовой идеи. Вместо этого Нечто, коренящегося в недоступной первопричине нашего духовного существа, он ставит с формальной стороны очевидный факт повелевающей и императивной власти, а с материальной стороны – общепонятное представление о цели, к которой стремились и добились. Таким образом, у него из оболочки, необходимой для развития семени, всходит само семя, а в энергетической ценности, которую мы требуем от плода, он усматривает движущий принцип его органической структуры! В науке именно в настоящее время поднимают голову теории самых ослепительных форм, которые в большей или меньшей мере склоняются к такому выхолащиванию правовой идеи. Но и в жизни аналогичные представления ведут свою опасную игру. Они слишком легко порождают у существующего господствующего большинства веру в то, что любое повеление в форме закона благодаря этому превращается в живое право и что можно безнаказанно передвинуть Его Величество Закон, чтобы удовлетворить самым кратким путем любую практически полезную потребность. Бесспорно, многое в современном мире способствует подобным воззрениям, которые любят называть себя реалистическими, но на самом деле ничем не отличаются от материализма. Чтобы выходить победителем в борьбе с ними и в будущем, необходима серьезная и напряженная работа мысли, которая, исправив, углубив и дополнив с философской позиции взгляды исторической школы, сделает интуитивно усматриваемый ею идеальный момент явью в позитивном праве. Однако как бы ни протекали отдельные этапы этой борьбы, все же со временем победа не достанется тому направлению, которое лишает права его идеального содержания. Здесь, как и во всем, материализм должен потерпеть неудачу из-за своего собственного бесплодия. Здесь, как и во всем, он означает лишь промежуточный акт в драме саморазвития человеческого ума, который согласно своей внутренней сущности снова и снова признает свои прежние идеалы недостаточными и безжалостно разрушает их. И также снова и снова пытается построить новую идеальную картину мира на более широкой и прочной базе, используя больше средств и сил.
Таким образом, если от позитивизма необходимо защищать правовую идею, то от второго вражеского лагеря необходимо защищать позитивное право. Если там историческое понимание права должно бороться с ложным реализмом, то здесь оно должно повернуть против ложного идеализма реалистическую остроту обоюдоострого меча, которым оно владеет. Потому что, с другой стороны, на него налетает мир идей Естественного права, которому многообразное историческое право кажется лишь более или менее испорченной халтурой, в то время как над всем этим парит Право человечества как единственно истинное право, вытекающее непосредственно из здравого смысла, непреложное в вечности и повсюду подобное самому себе. Естественно-правовые воззрения распространены в настоящее время сильнее, чем это кажется. В науке системы философии права все еще не могут освободиться от вредящих им остатков априорно построенного рационалистического права. В жизни есть много людей, которые не могут освободиться от смелых и неясных представлений подобного содержания, и они являются господствующей частью всех радикальных и революционных партий. При этом представители этого направления часто идут рука об руку с представителями противоположной крайности, усваивая их теорию позитивного права и используя ее в качестве действенного средства для ее же искоренения, тогда как, наоборот, гиперпозитивисты наших дней довольно часто тайком черпают из источника естественного права, чтобы оплодотворить невыносимую безысходность своих систем. И все же борьба с естественным правом по основному вопросу относится к прошлому. То, что в нем выжило после ударов меча исторической школы, есть лишь тень его былого гордого могущества. Его главные принципы навсегда опровергнуты в серьезной науке и разумной практике. Мечта об однообразном мировом праве едва ли вселяет сегодня больше доверия, чем усилия по изобретению универсального языка. Вера в способность разума создавать исключительно рационалистическое право кажется сегодня едва ли менее абсурдной, чем мнение, что фантазия может придумать окончательное воплощение красоты в абсолютном и единственном произведении искусства. У требования, чтобы живое, настоящее право прятало свой меч в ножны, как только оно натолкнется на противоречащее абстрактное положение невооруженного естественного права, сегодня не больше перспектив на подчинение, чем у требования отставки государства в пользу человеческого общества.
Прежде было по-иному! Были времена, когда почти никто не сомневался в том, что сегодня почти никто не защищает. Как вообще в истории человеческой мысли ошибка творила не менее Великое, чем истина, так и естественно-правовое воззрение, подобно всемирно-исторической великой державе, вмешивалось в жизнь современных народов, а также в жизнь нашего народа. Самые выдающиеся и самые темные стороны нашей культуры, самые благородные и самые сомнительные достижения нашей общественной жизни связаны с триумфальным шествием естественно-правовой мысли. Она разорвала древнейшие узы, породила освободительные реформы и радикальные революции, вымела тысячелетние правовые образы, как мусор из избы, вызвала к жизни доселе неслыханные новообразования.
В то время как естественно-правовая школа, опьяненная своим успехом, полагала, что доказала на деле правильность своих принципов, она, при более глубоком ее рассмотрении, доказывала лишь неопровержимую правильность исторического восприятия права. Ибо вся эта система была все-таки лишь продуктом истории, который обусловливался историческими предпосылками и рос, созревал и распался по законам истории, которому исторический материал давал его содержание, а исторические силы придавали ему форму. И если с помощью чистого разума ошибочно предполагали создать не ограниченный в пространстве и времени мир из Ничего, то на самом деле под впечатлением очень конкретно окрашенных представлений и тенденций подходящие элементы соединили в преходящий образ, жизнеспособность основ которого была связана с ограниченным периодом времени в культурном движении. Правовые положения в конце концов можно было черпать лишь из одного источника – из правосознания, а для этого в распоряжении имелось, само собой разумеется, только собственное правосознание со всеми его условностями и пристрастностями. Таким образом, зародыши естественно-правовых идей можно обнаружить повсюду в позитивном праве, которое окружало создателей естественного права. А так как это позитивное право исчерпало себя в главном в системах римского античного и средневекового германского права, то эти два великих исторических образа права явились в конце концов тем, из чего возникли материальные части якобы абстрактного права человечества.
Оба же, несомненно, по своей сущности являются национальными творениями. Ибо римское право приобрело тот образ, который был передан всем будущим поколениям в собраниях Юстиниана, лишь благодаря включению некоторых изначально чуждых элементов и обобщению определенных результатов всего античного культурного процесса. Однако оно осталось выражением абсолютно римского Духа права, который с замечательной энергией умел добавлять в свою национальную концепцию каждый новый элемент. А в германском праве, которое в Средние века господствовало сначала у романских народов, омоложенных германской кровью, и чисто германских племен, в длительном и сложном историческом процессе не только своеобразно развились его первоначальные зародыши, но и укоренился не без посредства универсальной идеи христианской религии совершенно новый, чрезвычайно плодовитый зародыш. Однако его создателем был и остался германский Дух права, который, развивая свои внутренние институты, стремился воплотить в правовом мире конгениальные и глубоко захватившие его идеи христианства, в то время как в древние времена государство и право, по существу до конца никогда не отрицавшие язычество, едва ли изменились под воздействием торжествующей мировой религии. Таким образом, если в античном римском праве, в котором вместе с тем таились важнейшие результаты истории права всей античной эпохи, и в средневековом германском праве, которое одновременно знаменовало проникновение в правовую жизнь идей христианской религии, можно обнаружить источники естественно-правовой системы, то из-за этого, конечно же, не уменьшается революционное значение этой системы. Ибо в выборе одних и отказе от других элементов, в одностороннем расцвете некоторых невзрачных ростков и беспощадном уничтожении некоторых полностью развившихся цветков, в своеобразной связи и упорядочении далеких друг от друга мыслей она выразила свою специфическую идею и подтвердила свою силу, преобразующую мир. Однако ей не удалось уничтожить изначально национальный характер своих основных элементов, следовательно, она непреднамеренно и вопреки своей воле служила в конце концов реализации принципа национального развития права, которым она так пренебрегает.
Если мы рассмотрим значение естественного права для истории нашей немецкой правовой жизни, то вынуждены будем, кажется, возразить только что сказанному. Ибо понятие и содержание естественного права импортированы к нам как часть чуждого нам ученого права, которое с конца Средневековья все сильнее побеждало наше древнее народное право. Однако, во-первых, при всех спорах о сути и причинах рецепции римского права в Германии сегодня едва ли потребуется доказательство того, что этот странный процесс, как и параллельные события в истории искусства, обычаев или научного мышления, был неизбежным продуктом характера и судеб нашей нации, что он был существенным моментом того великого исторического движения, благодаря которому, усвоив возрожденные элементы античной культуры, наш народ преодолел свое средневековье, дополнил свою сущность и показал свою зрелость. А как раз естественно-правовая часть заимствованной системы права была одним из самых действенных факторов, которому она была обязана своими средневековыми германскими чертами, а вместе с ними – возможностью действительного осуществления права в жизни народа, который все же по сути дела не хотел подражать ни античным, ни романским образцам. В дальнейшем, наконец, на немецкой земле естественное право оказывало большое влияние на не завершившийся еще и сегодня процесс национализации чуждого права, на выделение из него непригодных для нас частей и на пробуждение дремлющих отечественных идей права.
Тот образ, в котором естественно-правовая мысль впервые проникла к нам и стала действовать, она приобрела благодаря объединению усилий схоластической философии и ученой юриспруденции Средневековья. Ее элементы возникли, пожалуй, в древние времена. Однако греки, которые первыми противопоставили «Справедливое по природе» праву, основанному на уставе людей, при этом никак не проводили различие между областями права и этики. Эллинам, например, даже нельзя было бы растолковать в языковом отношении вопрос, о чем идет речь в «Антигоне» Софокла: о конфликте между позитивным и естественным правом или о конфликте между правом и моралью. В философии римляне остановились на заимствовании греческих воззрений, тогда как в юриспруденции, возникшей благодаря их собственному гению, понятие jus naturale они употребляли почти только как внешнее украшение, которое не затрагивало внутреннее устройство их национального права. И наряду с этим установили двойственную связь между в самом деле существующей в их позитивном праве противоположностью между jus civile и jus gentium и философским отличием установленного права от права естественного. Лишь средневековая доктрина из доставшихся ей элементов, которые тем временем были изменены и дополнены церковными учениями, развила формальную естественно-правовую систему, в которой, хотя граница между правом и моралью осталась неудовлетворительной, все же энергично проявился принцип, что естественное право является истинным правом. Тем самым ему предоставили доселе неслыханную власть в юриспруденции и в практической правовой жизни. Отныне все право строилось на дуалистической основе. Преходящие человеческие уставы и неизменные естественно-правовые нормы резко не соответствовали друг другу. Из этих обеих частей вторая казалась источником и пределом первой. Позитивному праву назначили только одну задачу – развивать вечные принципы естественного права и согласовывать их при этом с временными и локальными отношениями, и хотя ему разрешили дополнять и модифицировать положения естественного права, однако торжественно отказали в праве полной отмены последних. При этом практическому претворению в жизнь этих точек зрения способствовало изобилие схоластических различий, которые разрывали естественно-правовую область на сферы неодинаковой святости. То наряду с правом, очевидным благодаря естественному разуму, над ним устанавливали проявляющееся сверхъестественным путем божественное право (jus divinum), которое не смогло бы открыть своими силами человечество в состоянии своего грехопадения. То делали различие между настоящим jus naturale, установленным непосредственно природой человека, и общечеловеческим правом (jus gentium), вытекающим из культурного развития человека и его отхода от изначальной чистоты. То в каждой из этих областей выделяли еще и первичные и вторичные, безусловные и гипотетические, абсолютные и относительные нормы. Таким образом, подчиняя в зависимости от обстоятельств отдельные институты и положения права тем или иным категориям и таким образом определяя степень конкретного их формирования и гибкости, пытались сгладить самые острые углы самых опасных принципов и спасти широкие массы от позитивного права. Лучше бы объявили чистое естественное право, так как оно предполагало состояние невинности, вообще не применимое после Грехопадения. И это было бы благоразумно! Ибо многие были согласны с тем, что от «чистого» или «точного» естественного права следует ожидать общую свободу, равенство и имущественную общность и что поэтому в существовании государственного господства и частной собственности выражается его нарушение.
Когда же позитивное право сопоставляли с естественно-правовым идеалом, то такое сопоставление должно было идти прежде всего на пользу римскому праву, включая дополнения его каноническим правом, уже по той причине, что оно по отношению ко всем особым образованиям права казалось общим правом, предназначенным для всего человечества, которое было назначено двумя главами Христианства, господствующими в силу божественного повеления. Казалось, что римско-каноническое право гораздо ближе к естественному и божественному праву, чем пестрые законы и обычаи отдельных народов и племен. Но и по своему содержанию оно во много раз больше отвечало естественно-правовым постулатам, потому что шло навстречу современным потребностям и устремлениям, скрывающимся за ними. Призванное по отношению к древнему отечественному праву выполнять у новых народов функцию, аналогичную прежнему отношению jus gentium к jus civile, оно представляло собой хотя бы для авторитетных кругов более свободное, более духовное и поэтому более разумное право – право будущего, устраняющее витиеватые образования стародавнего права. Пожалуй, в этом отношении его стали воспринимать как современное «справедливое» право (jus aequum), оппонирующее древнему «строгому» праву (jus strictum). Во всяком случае путь для его рецепции в Германии и в других странах проложила вера в его существенное соответствие логико-правовым аксиомам – вера, которая во времена слепого почитания классической античности возросла до иллюзии, что в Corpus juris выражена ratio scripta – само писаное рационалистическое право, тогда как прежнее отечественное право является лишь плодом заблуждений варварской эпохи.

Страницы: 1 2

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.