Тибо. О необходимоcти общего гражданcкого права для Германии

О необходимоcти общего гражданcкого права для Германии

Антон Фридрих Юстус Тибо,

гофрат и профессор права в Гейдельберге,
обозреватель Императорской законодательной комиссии
в Петербурге

И хотя ныне Германия благодаря освобождению своей земли спасла свою честь и добилась для себя возможности счастливого будущего, однако достижению даже лишь небольшого счастья препятствуют столь многие всевозможные препятствия, что приходится с упрямой верой держаться надежды, чтобы не поддаваться дурным предчувствиям. Ибо как бы ни старались возвеличивать немцев в противоположность побежденным, все же остается несомненным, что часть нашего народа, в особенности в высших и средних сословиях, недостойна называться немцами, что наши чиновники сильно испорчены тонким ядом французского примера и влияния, что мелочность и ограниченное корыстолюбие отчасти не чужды даже Лучшим и что оттого ныне снова весьма легко может произойти то, что легко происходит только в тревожные времена, а именно то, что честные мужи будут подавлены или угрюмо займутся невинным бездействием, что отбросы нации протиснутся наверх и что наши правители, плохо консультируемые и руководимые, даже при всем своем желании не будут в состоянии удовлетворить ту часть народа, исключительно ради которой правление страной имеет значение. Возможность всего этого будет возрастать еще и вследствие того, что повсюду у наших сильных и честных мужей все сильнее проявляется преувеличенное добродушие, которое неистово требует невозможного, исчерпывает себя в политических и эстетических мечтаниях, за поверхностным забывает о главном и благодаря этому с якобы мудрой рассудительностью дает ограниченным и испорченным светским львам низшего пошиба наилучшую возможность сохранения всего худшего и мелочного от погибели. Сейчас мы, как никогда ранее, переживаем такое время, когда изворотливые, поддерживаемые новым опытом, смогут с радостным сожалением указывать нам на неудачу изменений и обновлений.
Во всяком случае уже сейчас решено, что Германия по-прежнему должна отказываться от преимуществ обязательного единства и распасться на ряд чисто внешне связанных небольших государств. Жаловаться на это было бы поистине необдуманно и несправедливо. Ибо если мы не хотим предъявить завышенное требование, чтобы все другие народы, обязательно веря в справедливость нашего правительства и жертвуя Человечным ради Абстрактного, действовали лишь в интересах немцев, то тогда указанное разобщение и дробление покажется почти необходимым; ведь оно обещает при случае так много важных преимуществ, что едва ли какой-либо политик будет в состоянии доказать, что полное объединение принесет немцам больше пользы, чем названное разобщение. Положение больших государств всегда представляет собой своего рода неестественное напряжение и изнурение. Заинтересованное оживление только по одному пункту, однообразное стремление только к одной цели, постоянное подавление Индивидуального, Разнообразного ради единственного общего дела, а по сути никакой внутренней связи между правителями и подданными! Зато в союзе небольших государств своеобразие Отдельного обладает свободой, Разнообразное может развиться в Бесконечное, а связь между народом и правителями намного теснее и живее. И не надо придавать слишком большое значение тому, что в больших простых государствах особо подчеркивают ратное мужество Одиночки [т.е. Отдельного]. Ибо если небольшой народ воспитан нравственно, им мудро правят и он благосклонно относится к своему устройству, то он всегда отличается превосходной ратной доблестью и силой, а преобладающая сила больших государств всегда заключается в таком случае лишь в численном превосходстве своих сражающихся. Немцы и без этого не должны забывать о том, как хорошо названная раздробленность согласуется с их характером, по крайней мере с нынешним развитием нации. Повсюду противоречивые и сталкивающиеся элементы, которые при объединении не могли бы давать покоя друг другу, зато при постановке рядом друг с другом могли бы, состязаясь, устремиться к Высшему и пробудить и питать бесконечное множество Разнообразного, Особенного! С таким богатством Разнообразного немцы всегда будут утверждать выдающееся место среди народов, в то время как все могло бы опуститься до пошлости и тупости, если бы всемогущая рука Единственного [т.е. Отдельного] смогла настроить немецкие народы в пользу полного политического Единства.
Однако, даже полагаясь в целом на названное разобщение, нельзя все же забывать о том, что такое положение дел грозит, быть может, самыми большими опасностями, если наши правители забудут о своеобразии своего положения, если опрометчиво будут подражать неизбежным недостаткам больших государств, если будут пытаться внушить уважение народа к себе посредством бессмысленного придворного великолепия, вместо того чтобы добиваться такового лучшим путем – путем эффективного, доброжелательного, сильного правления, и если будут преследовать только одну цель – без дружеских связей с соседними государствами убого пытаться достичь великой цели своими собственными скудными силами. Именно с этой стороны нам угрожают бесчисленные опасности, и если наши правители будут верить нашептываниям тех, кто ныне легко может придать своему голосу наибольшее значение, то у честных и сильных мужей нации едва ли будет основание для того, чтобы с радостными надеждами ожидать будущего.
Не мое призвание – освещать с этой стороны наше будущее политическое положение, однако я достаточно долго был активным цивилистом, так что в этот великий и роковой момент могу смело высказать мои пожелания по поводу наших будущих гражданских отношений. И действительно, это и есть та сторона, которая заслуживает наибольшего внимания. Ибо в отношении политической организации подготовлено уже столь многое, что выбор Целесообразного в большей мере зависит только от доброй воли, нежели от усилий разума; в гражданском же, в частноправовом отношении крайне необходимо, чтобы по неприступным господствующим мнениям прошло теплое дуновение, которое ликвидирует Закостенелое и вернет к жизни все то, что в руках обычных государственных политиков лежит мертвым грузом на самых святых отношениях гражданина.
Несколько знамений времени почти вынуждают меня быстрее высказать следующие пожелания. В последний год немцы пробудились от долгого сна. Все сословия служили доброму делу с такой силой и согласием, которые можно назвать почти неслыханными, и наши правители с избытком убедились в том, что немцы являются благородным, сильным, великодушным народом, который может громко претендовать не только на справедливость, но и на благодарность своих правительств, т.е. и на то, что этот замечательный момент будет использован для уничтожения наконец старых злоупотреблений и для закладки твердых основ счастья Одиночки благодаря новым мудрым институтам. Но как раз в этот момент и после того как многие наши главные правоведы давно признали бесчисленные недостатки нашего прежнего гражданского устройства, – как раз в этот момент во многих местах срочно занялись восстановлением витиеватой смеси прежней неразберихи вопреки введенному новейшему праву, организацией каждого отдельного небольшого государства, будто оно не связано никакими узами со всем миром и беззаботно ждет Невероятного от своих небольших сил. Да и теория не бездействовала при этом, а из уст умного и благородного автора мы вынуждены были услышать, что достаточно вернуть немца к его прежним обычаям и оговорить повсюду на всякий случай улучшения в частном.
Я же, напротив, считаю, что наше гражданское право (под которым здесь я всегда буду понимать частное и уголовное право и процесс) требует полного и немедленного изменения и что немцы в своих гражданских отношениях не смогут быть счастливы, если все немецкие правительства, объединив свои усилия, не попытаются способствовать составлению и изданию одного Свода законов для всей Германии, освобожденного от произвола отдельных правительств.
К каждому законодательству можно и должно предъявлять два требования: чтобы оно было формально и материально полным, следовательно, чтобы его положения были сформулированы ясно, недвусмысленно и исчерпывающе, и чтобы его гражданские институты были организованы мудро и целесообразно, всецело согласно потребностям подданных. Но, к сожалению, нет ни одной земли в Германской империи, в которой хотя бы одно из этих требований было удовлетворено хотя бы наполовину. В разных местах в наших древнегерманских судебниках, пестрая смесь из которых все еще существует во многих землях, ярко выражен, пожалуй, простой германский дух, и в этом отношении их можно было бы хорошо использовать в отдельных правовых вопросах в новом законодательстве. Однако то, что они часто не отвечают потребностям нашего времени, что во всем присутствуют следы древней жестокости и недальновидности и что они ни в коем случае не могут считаться общими, всеобъемлющими сводами законов, так об этом у Знатоков было и есть только одно мнение. Что еще из отечественных партикулярных законов следует непосредственно за ними, так это распоряжения суверенов, в которых часто к тому или иному отдельному институту добавлялось нечто хорошее; и все же все это является, как правило, робким улучшением по мелочам, а вся спутанная масса в большинстве случаев подавляет сама себя. О наших древних прозрачных имперских законах можно в крайнем случае утверждать лишь то, что в них содержится немного рациональных распоряжений, например, об опеке и процессе, но настоящими сводами законов они не являются, исключая лишь свод «Каролина», непригодность которого для нынешнего времени признана настолько, что даже сторонники Непреложного вынуждены были согласиться с крайней необходимостью в новых уголовных законах. Таким образом, все наше отечественное право представляет собой бесконечное нагромождение пестрых, противоречащих друг другу и уничтожающих друг друга положений, пригодных лишь для того, чтобы разделить немцев и сделать невозможным глубокое знание права судьями и адвокатами. Но даже совершенное знание этой хаотичной смеси не приведет ни к чему. Ибо все наше отечественное право является настолько несовершенным и пустым, что из ста правовых вопросов всегда не менее девяноста приходится разрешать по заимствованным чуждым сводам – по каноническому и римскому праву. И именно в этом Беда достигает наивысшей точки. Каноническое право, если оно касается не устройства католической церкви, а прочих гражданских институтов, недостойно упоминания; это масса неясных, исковерканных, несовершенных положений, возникших отчасти вследствие плохого понимания римского права древними толкователями и настолько деспотичных, имея в виду влияние духовной власти на светские дела, что ни один мудрый правитель не сможет полностью подчиниться таковому. Поэтому последним и самым главным источником права для нас остается Римский свод законов, т.е. сочинение гораздо более чуждой нам нации периода глубочайшего своего упадка, на каждой странице которого заметны следы этого упадка! Нужно быть всецело в плену пристрастной однобокости, чтобы считать немцев счастливыми вследствие принятия этого неудачного труда и серьезно рекомендовать его дальнейшее сохранение. Правда, он бесконечно совершенен, но примерно в таком же смысле, в каком немцев можно назвать бесконечно богатыми, потому что им принадлежат все сокровища в их земле вплоть до центра Земли. Если бы только все это можно было выкопать без затрат – ведь в этом-то и заключается скверная трудность! Вот так же обстоит дело и с римским правом! Не вызывает сомнений, что глубоко образованные, умные, неутомимые юристы смогут собрать из отрывочных фрагментов этого Свода законов нечто исчерпывающее по любой теории и что через тысячу лет мы будем, пожалуй, настолько счастливы, что получим классическое исчерпывающее сочинение о каждом из тысячи важных учений, которые в данный момент непонятны. Однако подданным не важно, что хорошие идеи надежно сохраняются в напечатанных трудах, зато важно, чтобы живое право сохранялось в умах судей и адвокатов и чтобы они могли иметь возможность получить обширные правовые знания. В случае же римского права это будет всегда невозможно. Вся компиляция выполнена слишком непонятно и поверхностно, а настоящего ключа к ней у нас не будет никогда. Ведь мы не владеем римскими народными идеями, которые должны были делать римлянам бесконечно многое легко понятным, что для нас является такой же загадкой, как, например, то, что недавно многие поверхностные французские юристы легко рассматривали Кодекс с верной позиции, тогда как немецкая основательность и неповоротливость в работе всегда не давали результатов. Следовательно, мы повсюду должны будем печься о хорошо обученном аппарате, ибо при таком разнообразии и скудности исторических источников разъяснения будут настолько пространными, запутанными и по большей части настолько смелыми, что ни один из практиков не будет в состоянии надлежащим образом приобщиться к открытым сокровищам. Ведь не существует ни одного профессора по Пандектам во всей Германии, который мог бы похвалиться тем, что ему по источникам удалось произвести историко-догматическое исследование всех отдельных учений его ограниченной области науки или полностью их продумать. Позвольте же и нам чистосердечно признаться: римское право никогда не будет доведено до полной ясности и достоверности. Ведь у нас в каждом случае отсутствуют источники-комментарии, а вся беспорядочная масса плачевно разорванных фрагментов ведет в такой лабиринт смелых, шатких предпосылок, что толкователь редко сможет «стать на твердую почву», следовательно, очередной самый лучший толкователь снова и снова будет прельщаться попыткой изложения новых идей и опровержения предшествующих. Ведь у нас есть весьма свежий опыт на примере некоторых новых превосходных произведений, которые едва ли в скором времени найдут нечто себе подобное и которые тем не менее сразу же подверглись самым бойким нападкам, не сумев насладиться полной победой в общественном мнении. То же, что прежде всего препятствует римскому праву, так это внутренняя недостаточность большинства его положений, особенно в отношении Германии. Лейбниц, правда, своими почти страстными высказываниями о гениальности римских юристов вызвал сильное изумление у многих, однако эти высказывания касались по большей части лишь формальной стороны и никак не касаются всего Свода законов. В этом отношении они, разумеется, верны, но не касаются вышесказанного. Ибо все, что можно и должно признать за классическими юристами, представляет собой большую последовательность и необыкновенную легкость в применении общих позитивных положений права к самым мелким, к самым запутанным частностям. Однако не следует отрицать и того, что позднее они всё больше уходили к шаткой справедливости и что их сообразительность нанесла в принципе столько же вреда истинной правовой мудрости, сколько и пользы. Ибо во всем они находились под давлением позитивных основ периода варваров, и в этом случае последовательное истолкование не уменьшало зло, а увеличивало его. Так, например, классическую теорию отцовской власти и права наследования можно назвать шедевром юридической последовательности и искусства анализа, но к этому следует добавить: горе той нации, в которой юристы обречены на то, чтобы тренировать свою сообразительность по таким жестким, однобоким основам! Да и что даст нам вся эта мудрость классиков, если их идеи не дошли до нас в чистом виде, если последующие императорские конституции исковеркали и исказили почти каждую отдельную правовую теорию, если теперь все это лежит пред нами как истинно ужасная смесь умных и сумасбродных, последовательных и непоследовательных положений! Это касается не только бесчисленного множества небольших положений права, но и больших правовых масс, которые могли бы считаться основой всего гражданского права, а именно учения о родительской власти, о гарантии собственности, об ипотечном праве, о наследственном праве и о давности.
Но даже если бы все эти упреки были необоснованными, то все же остается одно обстоятельство, превосходящее все мыслимое Плохое: мы обладаем – невероятно – Сводом законов по римскому праву, текстом которого мы не владеем и содержание которого в этом отношении можно сравнить с обманчивым светом. Был принят не аутентичный или запатентованный текст, а идеальное право (которое хочется так назвать), которое встречается в имеющихся бесчисленных рукописях и звучит совершенно по-разному. Масса же этих вариантов чудовищна. Лишь в издании Гебауэра их печать заняла столько же места, сколько четвертая часть текста; тем не менее достаточно хорошо известно, что в этом издании не была использована даже сотая часть необходимых вспомогательных материалов. Если ученый в течение нескольких недель будет сопоставлять хорошие рукописи или издания друг с другом, он всегда обнаружит новые поразительные варианты; и вовсе не вызывает сомнений то, что добрую часть традиционных правовых воззрений следовало бы решительно отбросить, если бы нашим Крамеру и Савиньи посчастливилось находиться в Риме десять лет в том месте, где Бренкман пытался в меру своих сил послужить хорошему делу. Таким образом, счастье наших граждан зависит от того, относятся ли к нашим ученым в Риме и Париже либерально и старательно ли они собирают материалы или нет! И когда мы наконец достигли бы страстно желаемой цели, когда варианты всех рукописей и изданий были бы собраны в одну огромную кучу, что тогда стало бы результатом? Искусный выбор из различных вариантов прочтения зависит, как правило, только от чутья, а строго оправдать выбор удается редко. Стало быть, критические споры умножатся до бесконечности, тем более что в хороших ученых юристах нам вовсе не нравится, когда они считают мнения других – именно потому, что они высказаны другими, – чрезвычайно сомнительными и прилагают все силы к открытию новой инстанции. Практики же в подобных ученых спорах вынуждены будут находиться посередине, как терпеливый «Буриданов осел», стоящий с неподвижной головой между двумя связками сена, или же решиться заставить зашевелиться своих судей так же, как известный француз Бога, который купил немецкому Богу в Ганновере немецкую азбуку и, вознеся ее к небу, сказал: сделай сам из нее «Отче наш»! Если бы это было не так, то тогда разве возможно было бы, чтобы благородные немецкие правоведы во времена позора и подавления, пересиливая себя, все же со всей серьезностью рекомендовали своему Отечеству принять Новое Французское Гражданское право?
Разумеется, нельзя отрицать того, что введение римского права многократно способствовало развитию нашей науки, особенно изучению филологии и истории, и что вся эта большая загадочная масса давала и будет давать большие возможности для тренировки и прославления сообразительности и комбинационного таланта наших юристов. Однако гражданин всегда должен иметь возможность настаивать на том, что он, так уж случилось, не создан ни для юриста, ни для преподавателей хирургии, чтобы позволять проводить на своем живом теле анатомические опыты. Вся ваша ученость, все ваши варианты и конъектуры – все это тысячу раз нарушало мирную безопасность гражданина и наполняло лишь карманы адвокатов. Счастью гражданина нет дела до ученых адвокатов, и мы пылко благодарили бы Небо, если бы благодаря простым законам случилось так, что наши адвокаты вовсе могли бы обойтись без учености; ведь были бы мы безмерно счастливы, если бы наши врачи смогли механически лечить все болезни с помощью шести универсальных лекарств. Для истинно научной деятельности всегда существует столько предметов, что никогда не надо будет «завязывать узлы», чтобы затем их можно было развязать. Но я утверждаю еще больше: ваша наивысшая ученость с давних пор не оживляла, а убивала истинный юридический смысл для гражданского существа. Масса Позитивного и Исторического чрезмерно велика. Обыкновенный юрист, которому, как правило, доверяется счастье граждан, сможет лишь коекак удержать в памяти эту массу, но никогда не сможет обработать ее умом. Это порождает неловкость и страх, которые вызывают жалость, а в результате на заднем плане всегда остается прежний «утешитель», из которого механически черпают нужный совет. Сравним лишь адвокатов Англии, где не сильно боятся римских древностей и вариантов, с нашими хвалеными друзьями права. Там все представляет собой жизнь и живое своеобразие, в то время как у нас в большинстве земель все покоится на «деревянных ножках» и проводится столь неубедительно и педантично, что в результате нельзя не заметить, что расположение вызывают преимущественно болтуны, которые ничего не знают о позитивном и учености, зато весело «выходят в открытое море».
Если взять все это вкупе, то у каждого друга Отечества должно возникнуть желание, чтобы простой свод законов – творение собственных сил и деяний – наконец-то обосновал и закрепил надлежащим образом наше гражданское состояние, соответствующее потребностям народа, и чтобы патриотический союз всех германских правительств дал всей империи на вечные времена блага единого гражданского устройства. Сначала я попытаюсь наглядно показать преимущества этого великого обновления, а затем устранить то, что могли бы, пожалуй, возразить в отношении его осуществления.
Сперва, чтобы понравиться ученым, я рассмотрю вопрос лишь с научной стороны: сколь бесконечная польза для настоящего, высшего образования служителей права, учителей и учащихся! До сих пор было невозможно, чтобы кто-либо, даже будь он самым прилежным теоретиком, смог окинуть взглядом все право и умом глубоко понять его. Каждый обладал лишь в лучшем случае своими сильными сторонами, а в тысяче мест – потемки! Нам не досталось ничего из бесценных преимуществ обзора взаимодействия всех отдельных элементов юриспруденции. Зато простой Национальный Свод законов, выполненный в Германском духе с Германской силой, будет во всех своих частях доступен каждому, даже заурядном уму, а наши адвокаты и судьи благодаря этому попадут наконец в такое положение, когда у них будет живое право для каждого случая. Ведь только при подобном своде законов можно думать об истинном дальнейшем развитии правовых взглядов. И хотя с нашими прежними учеными комментариями мы все сильнее углублялись в филологию и историю, зато при таком изнурительном занятии все больше притуплялось ясное понимание права и несправедливости, потребностей народа, простоты и строгости закона, достойных уважения. Да и что можно было сделать для названного дальнейшего развития, если большинство частей нашего позитивного права совершенно испорчены, если мы редко знаем об их основаниях, если, с одной стороны, не было надежды на улучшение, а с другой – мало возможностей для оживляющих комментариев! Зато если бы сильный отечественный свод законов был достоянием всех, если бы его составили (после зрелой ревизии и с полным использованием общественного суждения) признанные и известные государственные мужи и ученые и если бы затем его основания (обязательно открыто) были доведены до общего сведения, то тогда истинная юриспруденция, т.е. юриспруденция философствующая, могла бы легко и свободно продвигаться, а у каждого была бы возможность и надежда способствовать дальнейшему совершенствованию этого великого национального творения. И было бы бесценно то, что отныне у всех немецких правоведов был бы один и тот же предмет для исследования, а благодаря постоянному сообщению о своих идеях по поводу этого творения они могли бы развиваться и поддерживать друг друга, следовательно, по существу прекратилось бы полностью безутешное закулисное шарлатанство, от которого до сих пор находились в упадке наши бесчисленные партикулярные законы.
Если же взглянуть на академическое преподавание, то выгода будет также бесценной. До сих пор партикулярное право, все еще чрезвычайно важное, нигде не становилось предметом обстоятельных докладов в академиях, не могло им быть и никогда им не будет. Ибо наши академии останутся, чего им хочется горячо пожелать, общими образовательными заведениями для всей Германии и никогда не опустятся до уровня простых земельных учебных заведений, в которых все приходит в упадок из-за оторванности и мелочности. Да и как у учителей когда-либо могло возникнуть настоящее рвение к отечественному земскому праву, если они всегда могли рассчитывать на намного большее число слушателей на лекциях по общему праву, особенно если они занимались литературной деятельностью? Ведь каждый хороший учитель захочет сохранить за собой блестящую перспективу на добрый прием в других вольных городах, если ему не понравится его прежнее место, стало быть, не будет взваливать на себя слишком много, что могло бы помешать свободному передвижению и проживанию. Так что до сих пор над местными правами царила «темная ночь» с научной точки зрения, а молодой практик вынужден был ориентироваться в них, полагаясь на собственные силы; неблагодарное это занятие, которое редко удается, потому что местные законы слишком разнообразны и не связаны друг с другом и потому что даже десяти практикующим юристам одной земли едва ли повезет в том, что они смогут собрать полное собрание названных законов. Таким образом, наряду с блестящим академическим образованием существовал, как правило, ужасающий пробел, который до некоторой степени можно было восполнить лишь после разносторонних раздумий и «блужданий в потемках». Зато с помощью общего свода законов теория и практика были бы связаны самым непосредственным образом, а ученые юристы получили бы право высказывать свое мнение практикам, тогда как сейчас они со своим общим правом повсюду «висят в воздухе».
И еще и с другой стороны подобный простой Национальный Свод законов способствовал бы тому, чтобы у наших учащихся сильнее развивалось бы столь важное практическое мышление. Сейчас все исчерпывается учением наизусть бесчисленных законов, определений, отличий и исторических справок. Для красноречия, для искусства нападения и защиты, для развития таланта успешно вести судебное дело с самого начала, для искусства осторожного ведения дел, для диалектической проницательности и приспособляемости – для всего этого обычно не делается ничего и не может быть сделано в достаточной мере при научной перегрузке. Поэтому наши выпускники «выталкиваются» в мир, чтобы самостоятельно «научиться проходить через ловушки»; стало быть, нужно благодарить Бога за то, что лишь позже, через долгие годы, с большим трудом добиваются они половины из того, что легко и за короткое время можно было бы сообщить при искусном академическом обучении. Ведь благодаря чему классические юристы римлян стали столь великими? Не благодаря бесконечной дедукции непонятных положений права из греческих и римских древних памятников, а благодаря тому, что основой их толкований были простые отечественные законы и что вот так, без помех, было сделано все возможное для расцвета духовного мастерства. В каждой из школ права – в Риме, Бейруте и Константинополе – было всего два ординарных профессора права, зато множество греческих и римских риторов и грамматиков; и если бы уже тогда общественно-политические науки и естественное право были развиты так же, как ныне, то мы, несомненно, вместо одного профессора философии нашли бы значительно большее их число, помогающих юристам.
Но более всего это коснется научного образования: с введением нового мудрого Национального Свода законов академическое преподавание всех частей права может стать одухотворенным. Ныне слишком многое является безжизненным и устрашающим. Следствием плохого качества наших прежних законов явилось то, что никто в повседневной жизни не чувствует симпатию к действующему праву и не хотел бы удерживать его. Изощренные бесчинства продолжаются, как это одному Богу угодно, и никому нет дела до этого. Таким образом, наши новички приходят в академии, ни разу хотя бы отдаленно не задумываясь о предмете своей специальности, а учителя права никогда не бывают так счастливы, как учителя теологии и медицины, которые на своих лекциях могут опираться на естественные представления и на живые общие понятия. Наши естественные права не созданы для того, чтобы раскрывать и существенно обогащать цивилистический смысл; и даже если бы они были тем, чем должны были бы быть, то они все равно не повысили бы интерес к Позитивному. Ибо в этой темной и необозримой Всякой всячине пролить свет можно лишь на отдельные небольшие части и согласовать их с философией. Бóльшая же часть должна лишь запоминаться и приниматься раболепно, ибо так уж положено; а оттого напряженнейшая неутомимость обучающегося никогда не приведет его к живому усердию и внутренней привязанности к своей профессии, которыми так часто отличаются хорошо образованные врачи, теологи и физики. Зато если бы мы были настолько счастливы, что владели бы удачным сводом законов, который с оправданной гордостью могли бы называть творением наших собственных усилий и плоды которого можно было бы четко увидеть на опыте, тогда в академию поступал бы новичок, обладающий привычными понятиями из повседневной жизни, а лекции по философии и позитивному праву могли бы благотворно взаимодействовать, вместо того чтобы разрушать друг друга.

Страницы: 1 2 3

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.