Анри де Сен-Симон. О промышленной системе

АНРИ ДЕ СЕН-СИМОН «О ПРОМЫШЛЕННОЙ СИСТЕМЕ»

1. ПРЕДИСЛОВИЕ
Основной причиной кризиса, переживаемого политическим организмом вот уже тридцать лет, является полное изменение социальной системы, стремящееся в настоящее время охватить наиболее цивилизованные нации, как конечный результат тех видоизменений, которые последовательно испытывал до сих пор старый политический строй. Говоря точнее, существо этого кризиса состоит в переходе от феодальной и теологической системы к промышленной и научной. Он неизбежно будет продолжаться до того времени, когда полностью завершится образование новой системы.
И управляющие и управляемые в равной мере оставались до сих пор, остаются еще и сейчас в неведении этих основных истин или, скорее, и те и другие понимают их лишь смутно, неполно и совершенно недостаточно.
XIX век все еще находится под властью критического характера XVIII века, он все еще не принял свойственного ему организационного характера. Такова первая истинная причина ужасной затяжки кризиса и страшных несчастий, сопровождающих его до сих пор. Но этот кризис по необходимости прекратится или, по крайней мере, превратится в простое моральное движение, как только мы возвысимся до понимания великой роли, отводимой нам ходом цивилизации, как только светские и духовные силы, которые должны в данный момент вступить в действие, выйдут из состояния бездеятельности.
Философский труд, первый отрывок которого я представляю теперь публике, имеет общей целью развить и доказать важные положения, лишь вкратце формулированные мною, по возможности привлечь общее внимание к истинному характеру великой социальной реорганизации, завещанной XIX веку, доказать, что эта реорганизация, подготовленная постепенно всем развитием цивилизации до настоящего момента, теперь вполне назрела и не может быть отсрочена без самых тягостных последствий, указать Точно и ясно, каким способом должна производиться эта реорганизация спокойно, уверенно и быстро, несмотря на все реальные препятствия, одним словом, содействовать, насколько это в силах философии, образованию и завершению промышленной и научной системы, установление которой одно только может положить конец современным социальным волнениям.
Промышленную доктрину (я беру на себя смелость утверждать это заранее) можно было бы легко понять и без больших усилий принять, если бы большинство умов постаралось усвоить и обсудить ее. Но, к несчастью, дело обстоит не так. Порочные и глубоко укоренившиеся умственные привычки мешают почти всем понять эту доктрину. Бэконовская tаbulа гаsа была бы гораздо более нужна для усвоения политических идей, чем всех других; человек должен испытывать гораздо больше затруднений в отношении идей этой категории.
Затруднения, испытанные учеными в их стремлении дать правильное понимание астрономии и химии при существовавшем обыкновении рассматривать эти науки с точки зрения астрологии и алхимии, сказываются теперь и в политике, где совершается подобная же перемена, переход от гадательной науки к положительной, от метафизики к физике.
Вынужденный бороться с упорными и общераспространенными привычками, я считаю полезным пойти им навстречу и несколько предвосхитить часть моего труда. Я считаю полезным объяснить здесь кратко и в общей форме, какое влияние на политику приобрели и сохраняют до сих пор пустые и метафизические доктрины, какая ошибка заставляет принимать эти доктрины за истинную политику и, наконец, почему теперь необходимо от них отказаться.
Промышленная и научная система родилась и развивалась при господстве феодальной и теологической системы. Этого простого сопоставления достаточно для того, чтобы понять, что между этими двумя абсолютно противоположными системами должна была существовать какая-то система промежуточная и неопределенная, единственное назначение которой было видоизменять старую систему так, чтобы дать развиться новой системе, а затем осуществить самый переход к ней. Этот общий исторический факт очень легко предрешить на основании приведенных мною данных. Всякая перемена как в светской, так и в духовной области может совершаться только постепенно. В данном случае перемена была так велика, а с другой стороны, феодальная и теологическая система по самой своей природе так противилась каким-либо изменениям, что для их осуществления потребовалась специальная деятельность в продолжение нескольких веков особых классов, порожденных старой системой, но отличающихся и до известной степени независимых от нее: самым фактом своего политического существования они должны были создавать в недрах общества то, что я называю отвлеченно промежуточной и переходной системой. Этими классами были в светской области легисты, в духовной — метафизики; в своих политических действиях они столь же тесно связаны между собой, как феодализм и теология, как промышленность и опытные науки.
Указанный мною сейчас общий факт имеет громадное значение. Это одно из тех основных данных, на которые должна опираться положительная политическая теория. Осветить ее особенно важно в настоящее время, потому что то смутное и неясное, что было в ней до сих пор, больше всего содействует и сейчас путанице в области политических идей и вызывает почти все политические шатания.
Было бы совершенно не по-философски не признавать замечательного и полезного влияния, которое имели легисты и метафизики: они смягчили феодально-теологическую систему, они помешали ей задушить с первых же шагов промышленно-научную систему. Легистам мы обязаны уничтожением феодальной юстиции и установлением менее притеснительного и более организованного правосудия. Сколько раз во Франции деятельность парламента оказывала защиту промышленности от феодализма! Упрекать это сословие в честолюбии значит осуждать неизбежные следствия полезного, разумного и необходимого дела; это значит обойти существо вопроса. Что касается метафизиков, то им мы обязаны Реформацией XVI в. и установлением принципа свободы совести, подкопавшего основы теологической власти.
Я вышел бы из рамок предисловия, если бы останавливался долее на тех соображениях, которые легко разовьет каждый здравомыслящий человек на основании предыдущих указаний. Я со своей стороны заявляю, что совершенно не представляю себе, как могло бы без вмешательства легистов и метафизиков произойти изменение старой системы и развитие новой.
С другой стороны, если нелепо отрицать особую пользу, какую оказали успехам цивилизации легисты и метафизики, то очень опасно и переоценить эту пользу или, вернее, не признать ее истинной сущности. По своей исторической роли политическое влияние легистов и метафизиков было осуждено на кратковременность, так как оно не было организующим, а лишь видоизменяющим и облегчающим переход. Они выполнили свое естественное назначение с того момента, как старая система потеряла большую часть своей власти, а силы нового получили реальное преобладание в обществе как в светской, так и в духовной области. Вплоть до этого момента, достигнутого вполне в середине прошлого века, политическая деятельность легистов и метафизиков не переставала быть полезной и почтенной, но она приняла совсем вредный характер, когда перешла за свои естественные границы.
Когда была провозглашена французская революция, дело шло уже не об изменении феодально-теологической системы, потерявшей уже почти все свои реальные силы. Дело шло об организации промышленно-научной системы, призванной по состоянию цивилизации ее заменить. На политическую арену должны были, следовательно, выступить промышленники и ученые, каждый в своей естественной роли. Вместо этого во главе революции стали легисты; они дали ей направление в соответствии с доктринами метафизиков. Излишне напоминать, какой ужасный разброд произошел вследствие этого и какие несчастия явились в результате этого разброда. Но следует сугубо отметить, что, несмотря на этот громадный опыт, государственными делами все еще продолжают руководить легисты и метафизики, что только они в настоящий момент разрешают все политические споры.
Этот опыт, как бы дорого он ни стоил и каким бы внушительным он ни был в действительности, вследствие своей запутанности оставался бы бесплодным, если бы непосредственным анализом не была доказана абсолютная необходимость отнять у легистов и метафизиков общее политическое влияние, которым они пользуются благодаря предвзятому мнению о превосходстве их доктрин. Но очень легко доказать, что доктрины легистов и метафизиков по своей природе совершенно не способны теперь должным образом руководить политическими действиями и правителей и управляемых. Это обстоятельство столь существенно, что оно совершенно обесценивает значение, какое могли бы иметь способности отдельных лиц, как бы блестящи они ни были.
Каждый мало-мальски просвещенный человек хорошо сознает теперь необходимость общего преобразования социальной системы: потребность в нем столь назрела, что она неизбежно должна ощущаться. Но главная ошибка при этом состоит в вере, что в основу построения новой системы должны быть положены доктрины легистов и метафизиков. Эта ошибка поддерживается только тем, что люди идут недостаточно далеко в своих политических наблюдениях и не исследуют достаточно глубоко общих фактов, или, лучше сказать, тем, что политические выводы все еще не основываются на общих исторических фактах. Без этого нельзя было бы так заблуждаться, чтобы принимать за действительную смену социальной системы лишь видоизменение ее, которое оказало уже все свое влияние и не может больше играть никакой роли.
Легисты и метафизики склонны принимать форму за содержание и слово за дело. Отсюда общепринятое представление о почти бесконечном множестве политических систем. Но на самом деле есть и могут быть только две системы социальной организации, действительно отличающиеся друг от друга: феодальная или военная система и система промышленная, а в духовной области — система верований и система положительных доказательств. На всем своем протяжении жизнь цивилизованного человечества, несомненно, делится согласно этим двум великим общественным системам. Как у отдельной личности, так и у нации существуют только две цели деятельности: или завоевание «ли труд; в духовном мире им соответствуют или слепые верования или научные доказательства, т. е. доказательства, основанные на положительных наблюдениях. Следовательно, необходимо изменение цели общей деятельности для того, чтобы действительно изменилась социальная система. Всякие иные усовершенствования, сколь бы значительны они ни были, являются только видоизменениями, т. е. переменами формы, а не системы. Только метафизика может представлять вещи в ином виде вследствие несчастной способности соединять то, что должно быть расчленено, и расчленять то, что должно быть соединено.
Когда феодальная или военная система была в полной силе, общество было организовано вполне определенно и своеобразно, ибо оно ставило тогда ясную и определенную цель своей деятельности, а именно — развитие большой военной активности; все части политического организма были согласованы для достижения этой цели. И сейчас общество также стремится организоваться наиболее совершенным образом и не менее определенно и своеобразно, имея целью промышленную деятельность, к которой также будут направлены все связанные между собой социальные силы. Но со времени падения феодальной или военной системы и до сих пор общество не было организовано настоящим образом, так как обе указанные выше цели стояли рядом, и политический строй имел ублюдочный характер. Однако то, что было полезно и даже необходимо как переходное и подготовительное состояние, теперь, когда переход в главных чертах завершился, стало явной нелепостью как постоянная политическая система. Тем не менее именно к такому положению и ведут доктрины легистов и метафизиков.
Не будет лишним повторять, что общество для своей деятельности нуждается в цели, что без этого не может быть никакой политической системы. Между тем законодательство само по себе никогда не является целью, а может быть только средством. Разве не было бы странным, если бы в результате всех успехов цивилизации люди стали теперь объединяться в общества с целью составлять законы друг, для друга. Это было бы, без сомнения, пределом мистификации. Разве не было бы это похоже на людей, которые с важностью собираются для составления новых правил шахматной игры и вследствие этого считают себя игроками? Столь явная нелепость тем не менее естественна и, следовательно, простительна у легистов, способность суждения которых обычно испорчена вследствие привычки рассматривать только формы. Но промышленникам, привыкшим, наоборот, рассматривать все по существу, оставаться в подобном заблуждении было бы совершенно непростительно.
Вернемся же к здравому взгляду на вещи. Признаем, что влияние легистов и метафизиков было в течение долгого времени полезно, так как оно преобразовывало феодально-теологическую систему и тем облегчало развитие промышленно-научной системы. Но признаем также, что в силу этого влияние их должно было прекратиться после того, как оно выполнило свое назначение, и что поэтому оно теперь уже не приносит никакой пользы: старая система уже видоизменилась настолько, что не имеет достаточно силы, чтобы по-прежнему служить основой общества, а новая система развилась настолько, что ждет лишь толчка, чтобы овладеть социальным организмом. Легисты и метафизики охраняли новую систему в ее детстве против старой системы в ее солидном возрасте. Но после того как ребенок возмужал, а зрелый человек впал в дряхлость, всякое вмешательство бесполезно и даже вредно, и новый человек должен непосредственно договариваться со стариком. Действительно, теперь посредничество легистов и метафизиков между старой и новой системами является главной причиной безвыходной запутанности в области политических идей; оно преграждает наступление промышленного режима. Но пусть устранят это посредничество, пусть между обеими борющимися системами установятся прямые отношения, и. весь этот хаос рассеется как колдовство. Люди объяснятся и поймут друг друга; они не будут больше думать, что общество может существовать без цели для своей деятельности; так как старой военной цели у общества быть больше не может, то они признают, что следует безотлагательно заняться организацией общества для промышленной цели. Феодальный и теологический классы поймут, что у них нет никаких способов бороться с промышленниками и учеными, чтобы помешать окончательному установлению новой системы. Промышленники и ученые в свою очередь поймут, что они должны возместить старым классам прекращение их политической карьеры, облегчая им вступление на новое поприще.
Я, может быть, слишком много говорил здесь об основном факте, составляющем предмет моего исследования, но он настолько важен для понимания политических идей, что я не могу жалеть об этой пространности изложения. Надеюсь, что она облегчит читателю понимание моего произведения, указывая ему точно тот пункт, в котором оно выступает против общепринятых идей. Ибо этот очерк имеет своей главной целью определить более точно (я не мог бы этого сделать никаким другим способом) истинный характер промышленной системы, объясняя ее коренное отличие от расплывчатой либеральной системы, с которой ее склонны смешивать. Одним словом, я хотел отмежевать научную политику, основанную на согласованных рядах общих исторических фактов, от метафизической политики, основанной на абстрактных предположениях, более или менее туманных, более или менее бессодержательных, являющихся только различными оттенками теологии.
Во всем предшествующем изложении я рассматривал великое моральное движение, к которому призвано теперь общество, только с точки зрения смены основных доктрин. Но существует другая точка зрения, на которую я должен указать в немногих словах в этом предисловии.
Идеи и чувства неизбежно связаны друг с другом и соответствуют друг другу. Всякое великое движение в области идей вызывает подобное же движение в области чувств. С этой точки зрения любовь к человечеству является подобием и необходимой помощницей философии. Чтобы вызвать великое философское движение, имеющее целью изменение общих идей, необходимо, чтобы у всех людей, способных к благородным и возвышенным чувствам, было развито активное человеколюбие. Упадок старых основных учений позволил развиться эгоизму, все более опустошающему общество и в высшей степени противодействующему образованию новых учений. Чтобы бороться с ним и разбить его, необходимо выступление человеколюбия. Эта работа не менее необходима, чем работа философская, и должна даже предшествовать ей. Вот почему я полагал своей обязанностью в этом же первом отрывке моего груда обратиться с призывом к друзьям человечества, т. е. ко всем людям, одаренным благородными чувствами, каково бы ни было их социальное положение: принадлежат ли они к сторонникам старой системы, новой или переходной. Этим «обращением» я заканчиваю данную книгу.

2. ВВЕДЕНИЕ
Две партии, ожесточенно борющиеся за полное овладение властью, которую каждая по различным мотивам считает своей естественной собственностью; правительство, стремящееся обеспечить себя от покушений той и другой партии, но считающее своей обязанностью удовлетворять присущую им обеим алчность, распределяя выгоды управления более или менее равно между двумя соперничающими во властолюбии классами; наконец, промышленники всех родов, земледельцы, фабриканты, торговцы, стонущие под двойным гнетом, страстно желающие перестать служить пищей разным интриганам, но не имеющие никакой ясной идеи, никакой решительной воли к достижению этого и поэтому остающиеся пассивными зрителями происходящей борьбы в наивном ожидании, что часть тех, кто живет или стремится жить интригой и мотовством, великодушно избавит их от этого, — такова в общем картина современной политической жизни, представляющаяся всякому беспристрастному и просвещенному наблюдателю; таковым оказывается к настоящему времени печальный результат революции, в самом начале стремившейся, как всем известно, к организации экономического либерального режима с прямой и единственной целью обеспечить наиболее возможное благосостояние трудолюбивому и производительному классу, образующему в условиях нашей цивилизации истинное общество.
Каковы же причины, которые, отвлекая нашу революцию от ее первоначальной цели, привели и удерживают общество в том плачевном состоянии, в котором оно находится в настоящее время? Каковы средства для выхода из этого состояния, для водворения порядка и благоденствия на прочном основании? Вот те два общих и тесно связанных между собой вопроса, которым я даю здесь первое разъяснение.
Суть этого сочинения, на которую я хочу обратить внимание в первую очередь, сводится к сближению или, лучше сказать, к обобщению интересов королевской власти и промышленников. Это я провожу всюду. Сочетание этих двух сил было господствующей идеей, занимавшей мой ум на протяжении всего моего труда. Я достигну своей важнейшей цели, если добьюсь того, что внимание промышленников, как и истинных друзей королевской власти, будет серьезно приковано к этому основному пункту.
Чтобы дать понять обеим заинтересованным партиям всю важность указанного сближения, я старался показать им: 1) что отклонение революции состояло главным образом в ошибке, допущенной королевской властью отделением себя от общин вскоре после открытия Генеральных штатов, и общинами, давшими увлечь себя в направлении, враждебном королевской власти, вместо того чтобы обеим сторонам отстаивать объединение политических сил, благо которого для каждой из них было испытано в течение нескольких веков; 2) что поэтому при настоящем положении дел крайне необходимо как для королевской власти, так и для общин немедленно приступить к этому разумному объединению.
Королевской власти я показал, что если действительная цель революции до сих пор не осуществлена и именно потому, что она была поставлена, то она, тем не менее, продолжает существовать, она существует во всей своей силе и во всем своем объеме, поскольку не устранены основные препятствия к ее достижению. Ибо всякая потребность политических организаций, как и отдельных лиц, продолжает жить до тех пор, пока не будет удовлетворена, и проявляется она с тем большей энергией, чем дольше откладывается ее удовлетворение. Таким образом, революция еще очень далека от своего завершения и может она завершиться только полным осуществлением той цели, которая была предопределена ей всем ходом событий, т. е. образованием новой политической системы.
Никакая человеческая сила не в состоянии повернуть назад это естественное движение или подчиниться ему только наполовину. Стать во главе этого движения — вот что может быть наиболее выгодно для королевской власти.
Рассматривая, далее, вопрос о частном и непосредственном интересе королевской власти, я доказываю, что повелительная необходимость ее сохранения диктует ей безотлагательное решение возможно скорее и полнее объединиться с промышленниками, которые одни только и могут действительно защитить ее от нападений наполеоновских феодалов. Я показываю, что недоверие правительства к преданности промышленников королевской власти в лице теперешней династии ни на чем не основано. Так как промышленники по существу своего положения являются друзьями порядка и в политической области не имеют в виду ничего другого, кроме установления экономичной и полезной для промышленности системы управления, то нет никаких данных для появления у них хоть малейшего стремления к перемене династии, если только королевская власть ясно выразит намерение вступить с ними в союз, а оба класса трутней, живущих на их счет, предоставить самим себе. С этого момента промышленники займут такое положение, которое положит конец всякой надежде на успех честолюбцев, рассчитывающих ниспровергнуть царствующую династию, чтобы возвести на престол короля по своему образу и подобию.
Обращаясь, с другой стороны, к промышленникам, я им показываю, что наступил момент проявить политическую активность и непосредственно заняться своими общими интересами, что им пора перестать обращаться за советами вовне, за исключением ученых, занятых разработкой опытных наук, с которыми они должны считать себя состоящими в одной и той же корпорации; я устанавливаю, что первая и общая причина всех бедствий, которые их угнетали с самого начала революции, кроется в их собственном политическом бездействии, в том, что они неизменно доверяли юристам защиту их общественных интересов. Я стараюсь убедить их в том, насколько нелепо с их стороны ждать от кого-либо другого, кроме как от самих себя, введения режима экономичного и рассчитанного на интересы культуры, промышленности и торговли, так как только они сами могут обладать действительной волей и способностью построить такую систему. Я стараюсь убедить их в том, что в настоящее время их бездействие составляет единственную действительную трудность, которую им предстоит преодолеть, так как их силы во всех отношениях и в наивысшей степени являются решающими.
Исходя из этого, я пришел к заключению, что если королевская власть, поняв свои наиболее важные интересы, решит принять необходимые меры для вовлечения промышленников в политическую деятельность, то они должны будут безотлагательно и уверенно вступить на открытый им путь. В противном случае интересы королевской власти, как и их собственные интересы, заставят их самих взять инициативу в этом отношении в собственные руки. И в том и в другом случае первым политическим актом промышленников должно быть торжественное и энергичное заявление о том, что они безусловно желают сохранения королевской власти в руках Бурбонов. Такое заявление, подрывающее всякие надежды честолюбцев на успех, необходимо для прекращения их наглых покушений. Я показываю промышленникам, что предубеждение, которое бонапартисты стремятся им внушить относительно желания Бурбонов продлить свою противозаконную власть, совершенно призрачно. Ибо Бурбоны, конечно, должны гораздо более желать наслаждаться властью в безопасности (то, что им вполне гарантировала бы защита промышленников), чем простирать ее дальше того, что необходимо при настоящем положении общества.
Общий вывод настоящего сочинения в отношении к промышленникам и королевской власти заключается в том, что эти две силы больше всего заинтересованы в объединении и что их объединение должно совершиться возможно скорее и. полнее.
Но этого мало. И правительству, и народам слишком часто давали советы, хотя и вполне правильные, но лишенные какого-либо реального значения вследствие недостаточной определенности и отсутствия указаний на средства исполнения, которые можно применить немедленно. И я счел своим долгом завершить свой труд предложением непосредственных административных мероприятий, чтобы начать организацию союза между промышленниками и королевской властью и работать над упорядочением и устройством новой политической системы. Эти мероприятия, с одной стороны, могут быть легко приведены в исполнение королевской властью тотчас же, если она решает их принять. С другой стороны, я доказываю промышленникам, что в их распоряжении имеются простые и законные средства, чтобы немедленно побудить королевскую власть их принять в случае, если бы она оказалась настолько слепой, чтобы не распознать в них действительную силу.
Из этого краткого обзора можно видеть, что мой труд состоит из троякого рода соображений. Сначала я устанавливаю необходимость для промышленников и королевской власти соединения их сил; затем я останавливаюсь на мероприятиях, могущих начать осуществление этого союза; наконец, я показываю, что эти мероприятия могут быть легко и непосредственно проведены в жизнь.

3. ПОСЛАНИЕ КОРОЛЮ
Ваше величество!
Уже в течение многих лет, а особенно в настоящее время, состояние социального организма вызывает тревогу государей.
Во Франции, равно как и в других западноевропейских странах, все проницательные люди с беспокойством наблюдают кризис, в который оказалось вовлеченным общество; все ясные умы, каковы бы ни были их мнения относительно природы и средств прекращения этого кризиса — все они признают полную невозможность того, чтобы современное политическое положение было продлено; все провозглашают необходимость достигнуть, наконец, устойчивого порядка вещей. Эта потребность глубоко чувствуется теперь как народами, так и государями, каждым согласно присущим ему интересам.
Раз наличность зла в достаточной мере установлена и признана, ничего другого не остается, как искать средства к его устранению. К несчастью, все усилия, затраченные до сих пор с этой целью государственными людьми и публицистами, не подвинули сколько-нибудь заметно вперед разрешения этого вопроса. Это вполне очевидно, ибо, несмотря на все теоретические труды и практические попытки, как правители, так и управляемые все еще почти в равной степени недовольны положением дела, в равной степени тревожатся за свое будущее, в равной степени не знают, куда идти.
Из этого необходимо заключить, что изыскания государственных людей и публицистов о способах восстановления спокойствия в общественном строе до сих пор были плохо направлены.
Если попытаться пойти дальше и установить, в чем заключалась неправильность избранного ими пути, то мы найдем, что эта неправильность заключалась в том, что они клали в основу своих рассуждений почти исключительно чисто метафизические принципы и поверхностный анализ социального положения современного общества вместо того, чтобы, опираться на целый ряд широких исторических наблюдений над ходом развития цивилизации. Это нетрудно доказать следующими рассуждениями, которые достаточно наметить в общих чертах.
Если рассмотреть великую политическую проблему с наиболее доступной пониманию правительств точки зрения, то проблема эта целиком сводится к тому, чтобы определить, какой порядок вещей может приобрести в настоящее время устойчивость.
Между тем единственный устойчивый и прочный государственный строй, очевидно, есть тот, который опирается на светские и духовные силы, получившие уже в настоящее время наибольшее влияние и имеющие вместе с тем тенденцию в силу одного естественного хода вещей все более и более выявлять свое преобладание. Если же это так, то не остается сомнения, что наблюдение прошлого есть единственное средство безошибочно обнаружить эти силы и оценить, по возможности точно, их тенденцию и достигнутую ими степень преобладания. А отсюда следует, что изучение хода развития цивилизации должно лечь в основу политических рассуждений, чтобы они были способны руководить государственными людьми при выработке ими общих планов действия; ведь до сих пор даже наиболее способные из них никогда не следовали этому методу, ограничиваясь анализом лишь современного состояния общества и отвлекаясь от предшествующих форм; потому-то и политика их до сих пор была лишена надлежащих основ.
Всякий анализ настоящего, взятый изолированно, как бы искусно он ни был сделан, может дать только весьма поверхностные или даже, совершенно ложные выводы, так как такой анализ склонен беспрестанно смешивать и принимать один за другой два вида элементов, которые в политическом организме существуют всегда совместно, но которые весьма важно различать: это — пережитки угасающего прошлого и зародыши восходящего будущего.
Это различение, полезное для всякой эпохи в целях выяснения политических идей, является основным в настоящее время, когда мы касаемся величайшей революции, переживаемой человеческим родом.
Если не руководиться внимательнейшим изучением прошлого, то как отличить социальные элементы, относящиеся к системе, которая обречена на исчезновение, от элементов той системы, которой предстоит утвердиться?
Без такого внимательнейшего различения — какая человеческая прозорливость могла бы избежать обычной ошибки, состоящей в том, что за силы, действительно преобладающие в обществе, принимают такие силы, от которых остается одна лишь тень и которые представляют собой не что иное, как сущности, так сказать, метафизические?

Страницы: 1 2 3 4

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.